Иди за рекой

Полицейский на мосту стоял, прислонившись к машине, и, когда я снова проехала мимо, едва на меня взглянул. После моста я остановила грузовик и вышла, чтобы посмотреть на Ганнисон.
Белые воды реки, в начале лета особенно бурные и прекрасные, текли, стремительно кружась, и не догадывались об уготованной им судьбе. Я смотрела вниз на свою реку, которая скоро станет озером, и догадывалась, что, когда плотина будет достроена, в ней сделают ворота, ведущие в нижний Ганнисон, и часть потока все равно прорвется дальше. Каким бы медленным и тяжелым ни был для реки этот путь, какой бы тоненькой струйкой ей ни пришлось пробиваться вперед, я не сомневалась в том, что она найдет возможность течь во что бы то ни стало. А когда она наконец потечет дальше, я, в своей новой жизни на берегу Северного Притока, дождусь и встречу свою реку там.
Я ехала на запад, и в зеркале заднего вида Айола и все, что с ней связано, становилось маленьким и очень далеким. Я свернула с трассы у ручья Биг-Блю-крик, и старенький грузовик загромыхал по гравийной дороге. Для моего ежегодного визита на поляну было еще рано, но мне нестерпимо хотелось услышать пение птиц и отдохнуть душой в родном месте.
Приехав, я обнаружила, что здесь по‐прежнему тут и там белеют заплатки снега – под деревьями, в тенях и по краю поляны, – но мое бревно лежало чистое и сухое на солнышке, и я опустилась на него – как всегда, в то самое место, где когда‐то сидела она. Как и каждый раз, когда я усаживалась на это бревно, я стала думать о ней, о другой матери. Я вслух поблагодарила ее – это давно стало моим ритуалом. Конечно, в этом не было смысла, но мои слова, обращенные к ней, как будто сохраняли между нами связь. Возможно, точь‐в-точь как тогда она почувствовала, что мне нужен тот персик, она и теперь сумеет почувствовать, что я сижу здесь и думаю о ней, что хочу взять ее за руку, посмотреть ей в глаза и просто сказать спасибо.
Разговаривать с сыном, сидя на этом старом поваленном дереве, мне с каждым годом становилось все тяжелее. Раньше я просто сидела здесь и говорила, что люблю его, что, возможно, однажды мы встретимся, я возьмусь за его маленькую ладошку и расскажу ему все только самое хорошее о его рождении и о его отце. Я представляла себе, как приглашу его жить со мной на моей новой земле и научу его заботиться о деревьях нашей семьи. Но к июню 1962 года он перестал быть ребенком, которого так легко было бы сделать своим и который так наивно поверил бы в подслащенную историю трагической судьбы своих родителей. Теперь мне не приходило в голову ничего, кроме двух слов, – больше мне нечего было ему сказать. Два бессмысленных слова, когда и тысячи не хватило бы, чтобы выразить все необходимое.
– Прости меня, – сказала я поляне.
Отрезанная от Айолы, я ощущала странную пустоту в душе, как будто бы сама в тот день осиротела.
Твердую корочку снега под деревьями украшали узоры крошечных следов ласок и белок. Я посмотрела сквозь деревья в лес и решила проверить, как далеко смогу пробраться. За все то время, что я приезжала сюда, я только однажды решилась покинуть пределы поляны и попытаться отыскать свою хижину. Но тогда я очень скоро перестала ориентироваться, лес вокруг был совсем незнакомым, и я поспешила вернуться, чтобы не заблудиться. На этот раз я знала, что, если потеряюсь, обратная дорога найдется по следам на тонком снегу. Но я представила себе, какой хижина стала теперь – возможно, разрушилась под снежным обвалом, или сгнила от старости, а может, укрывает кого‐нибудь нового – пастуха, охотника или беглого преступника, и он варит бобы в горшке, который я оставила, и освещает ночную тьму моими свечами, – и подумала, зачем возвращаться? Мы с тем лугом давно друг с другом распрощались, и больше нас ничто не связывало. Как поняла я заново только что, стоя у границы Айолы – и, думаю, Уил тоже это знал, – иногда лучше не возвращаться.
Я посидела еще немного, вдыхая холодный воздух, а потом встала и поискала на земле камень, тринадцатый камень для моего круга. А когда нашла его – гладкий, овальный и бледный, как и все остальные, которые я так тщательно отбирала и укладывала, – поцеловала и подошла к валуну, по‐прежнему прижимая новый камень к губам.
 
Сначала я увидела следы – на снегу вокруг валуна и в грязи среди снега. Две пары обуви. Когда я подошла поближе, стало ясно, что одна пара следов – моего размера, а вторая – немного меньше. Я оглядела тихий лес, вдруг испугавшись, что за мной следят. Но следы, отражающие многие направления, в которых двигались посетители, успели подмерзнуть, а значит, их оставили здесь по меньшей мере несколько дней назад. За все годы, что я приезжала на поляну, мне ни разу не встречалось свидетельств того, что здесь бывает кто‐нибудь еще. Бывало только, что, вернувшись, я обнаруживала один из своих камешков лежащим не на месте или упавшим на землю – сброшенным стихией или утащенным каким‐нибудь зверьком. С колотящимся сердцем я всматривалась в следы. Потом бросилась к валуну и взглянула на его верхушку. Мой круг из двенадцати камешков был нетронут.
Но в центре кольца из камней лежал булыжник. Я потянулась за ним, взяла в руку и уставилась на него, как на призрачное видение. Булыжник был увесистый и круглый – размером и формой точь‐в-точь как персик.
Я снова и снова обводила глазами поляну, отчаянно ища объяснения. Ни птицы, ни белки, ни шевеления ветки. Даже длинные клочья полуденных облаков замерли и перестали двигаться в сторону солнца. Я стояла в этой тишине и неподвижности не знаю сколько времени и прислушивалась. Прижимая круглый камень к животу, я все искала и искала глазами хоть какую‐то подсказку.
Наконец, когда ничего и никого так и не появилось, я сделала то, зачем приехала. Добавила в круг свой тринадцатый камень и помолилась о сыне. Тучи заволокли небо, и день стал слишком холодным для моих голых рук, но я все равно не уходила.
Я понимала, что круглый булыжник, оставленный на вершине валуна, был, скорее всего, обычным булыжником, а следы – всего лишь свидетельством того, что здесь побывали какие‐то любопытные незнакомцы, которым мое кольцо из камней показалось удивительным произведением искусства, и они решили тоже приложить к нему руку. Но я не могла не думать и о другой вероятности: возможно, спустя столько лет это место поманило их, ту другую мать и моего сына, точно так же, как оно приманивает меня; возможно, круг из камней заставил их подумать обо мне точно так же, как я думаю сейчас о них, и возможно, они оставили послание в форме персика нарочно на случай, если я его найду.
  
Глава двадцатая
 
1970
Время шло, и я все крепче влюблялась в летний рассвет у меня в саду. Если утро начиналось с выхода через боковую дверь дома в сладкий свежий воздух, насыщенный ароматом созревающих персиков, жирной земли и пролившегося ночью дождя, значит, день предстоял хороший. Как раз такое, свежее и золотое утро выпало на середину августа 1970‐го. Я отвернула прохладные металлические краны, чтобы пустить воду по быстро намокающим бороздам, взяла садовую корзину и начала собирать урожай. Все персики были, как один, сочные, безупречно гладкие и исключительно сладкие.
Земля и прошедшие годы по большей части были ко мне добры. Нам с Грини потребовалось почти десять лет на то, чтобы добиться от перемещенных деревьев полноценного урожая и прежнего качества, и столько же времени, чтобы вырастить из черенков новые производительные участки, но в конечном итоге мы все‐таки добились того, чтобы дедушка Холлис и папа могли нами гордиться. К тому лету на каждом фруктовом прилавке в округе были персики Нэша, и преданные клиенты снова преодолевали ради них многие мили. Грини публиковал статьи и получал награды и почет в научных кругах, а я проводила все рассветы в конце лета и начале осени за сбором персиков – точь‐в-точь как в детстве и юности.
Я продолжала ежегодные паломничества на поляну, но загадку булыжника в форме персика так и не разгадала. После того, как весенним днем 1962 года я обнаружила булыжник и следы на снегу, я многие месяцы возвращалась на поляну почти каждую неделю, надеясь увидеть доказательство того, что эти люди побывали там снова, или отыскать ключ к разгадке, но так ничего и не нашла. Еще несколько лет во время своих ежегодных визитов я тщательно осматривала поляну, отчаянно надеясь – на что? – хоть на малейший знак, что они опять здесь были. Однажды я даже оставила записку, торопливо написав ее на обрывке бумаги, который нашла в грузовике, – слишком короткую, слишком туманную и к тому же наверняка закрепленную слишком ненадежно и попросту унесенную ветром. В записке было написано просто: “Расскажите мне”. Но по‐прежнему ничего.