Иди за рекой

Мне не хватало решимости поговорить с Сетом. С тех пор как Уила не стало, я не могла думать ни о чем другом, и потрясение заставило меня вернуться к роли послушной девочки. Я искала укрытия и утешения в повседневных делах, а о том ужасном действии, которое кто‐то сотворил, старалась думать как можно меньше: ни разу не взглянула на задний бампер родстера Сета в попытке отыскать там обрывок веревки или кровь, ни разу не позволила себе вообразить тело Уила, которое волокут по гравию, ни разу не потребовала, чтобы шериф Лайл расследовал это убийство, и ни разу не указала пальцем на своего брата. Короче говоря, я струсила, и Сет знал, что я струшу.
И все‐таки живот мой продолжал расти, и настал момент, когда я поняла, что вечно прятаться в привычной рутине не получится. К февралю мне пришлось перешивать пуговицы, чтобы расставить юбки. Каждое утро я просыпалась смертельно голодная, и в то же время меня тошнило. Обычные утренние ароматы – яиц, перца, ветчины, печенья, масла и даже запах хлева и поленницы, который задувало в дом ветром каждый раз, когда со двора входил папа, – проникали в меня так глубоко, что вызывали приступ рвоты и вынуждали сломя голову бежать в туалет. К концу марта я выросла изо всей своей одежды, кроме одного свободного платья без талии. Щеки округлились, пальцы потолстели, а живот под слоями свитеров, с каждым днем все более удушливо-жарких, выпирал будто дыня. К апрелю я поняла, что дольше оставаться дома нельзя.
Я начала планировать свой уход так, будто придумывала его для какой‐то другой девушки. В детстве у меня было не так уж много друзей, воображаемых или настоящих, так что старый холщовый рюкзак я собирала не для кого‐нибудь конкретного. В припасы я включила веревку, вяленое мясо, спички и свечи, кастрюлю, топор, стеклянные и жестяные банки с консервами из кладовки, нож, семена овощей, вязальные спицы, пряжу, кусок мыла, завернутый в вощеную бумагу, один из гигантских свитеров Ога – в общем, все, что может понадобится девушке, попавшей в беду, девушке, которая вынуждена убегать. Я проложила для нее маршрут, порадовалась, что снегу в горах в этом году выпало совсем немного, и попыталась предусмотреть для нее все необходимое и предугадать все подводные камни. И вплоть до того самого пасмурного утра в середине апреля, когда дядя Ог после завтрака укатил обратно к себе в комнату, а папа посадил Рыбака в грузовик и поехал помогать мистеру Митчеллу с отелом, на каком‐то бессознательном уровне я отказывалась верить в то, что эта девушка, которая забеременела и убегает в горы, чтобы уберечь себя и свою семью от позора, а своего ребенка – от убийцы-брата, на самом деле я сама.
Я задала Авелю ведро овса, оседлала его и вывела из сарая. Водрузила на плечи тяжелый рюкзак с припасами, неуклюже взгромоздилась на лошадь и рысью поскакала прочь от дома через погруженный в спячку персиковый сад. И не оглянулась.
Я повела Авеля вдоль ручья Уиллоу-крик и вверх по скалистому склону, пока не очутилась на такой высоте, откуда Айола казалась маленьким квадратным отпечатком в извилистой долине. Река Ганнисон выглядела отсюда серой лентой, перекинутой через середину города, вода в ней была низкой и неподвижной из‐за засухи и холодов, а вдоль берега тянулись рельсы железной дороги и трасса 50. Я разглядела темный сосновый лоскуток земли Руби-Элис к юго-востоку от центра, а рядом – нашу длинную подъездную дорожку. Я пробежалась глазами по ее бледному гравию и дошла до двух грязновато-белых квадратов – дома и сарая, окаймленных редкой щетинкой весенних фруктовых деревьев. Слегка позеленевшее пастбище Митчеллов было усыпано коричневыми пятнышками, рядом с пятнышками покрупнее – пятнышки помельче, коровы и новорожденные телята, а где‐то среди них – булавочная головка: мой отец. На дальнем краю долины поднимался дым над выжженной землей: кто‐то – судя по местоположению, мистер Клифтон или, может быть, Оукли – жег поля, приготовляясь к посеву. Я почувствовала укол совести из‐за того, что до отъезда не засеяла огород. Лук был посажен еще осенью, на посадку картофеля папа найдет помощников, но вот сажать огород, едва потеплеет, – это женское дело. Интересно, найдет папа семена, которые я оставила для него, аккуратно подписав названия, и посадит сам, или просто обойдется без овощей? Мне трудно было сжиться с мыслью, что, каким бы ни было его решение, что бы он там отныне ни ел, как бы ни мыл посуду и вообще как бы ни управлялся, – все это отныне меня не касалось. Я развернулась и продолжила подниматься в горы, оставляя за спиной все, что было мне знакомо. Перевалив через гребень и добравшись до вершины очередного подъема – из города меня увидеть уже не могли, но все‐таки мы зашли еще не настолько далеко, чтобы Авель не сумел найти дорогу домой, – я спешилась.
 
Коснувшись ногами земли, я едва не рухнула под тяжестью рюкзака. Чтобы не упасть, вцепилась в поводья Авеля, осознавая, что тяжесть моей ноши удваивается грузом сомнений. Я долго стояла у лошади под боком, размышляя над тем, как быть дальше: оба возможных варианта одинаково меня страшили, я не знала, как двинуться вперед к реализации своего плана, но и вернуться обратно в сторону дома тоже не могла. Я не верила в свои силы – ни в физические, ни в моральные, и как же велик был соблазн забраться на царственное животное, терпеливо дожидавшееся моего решения. Я уткнулась лицом в шею Авеля, понимая, что, если отпущу его, то отрежу себе путь ко всему, что было мне знакомо в этой жизни. Едва он развернется и потрусит вниз по склону с неспешностью и уверенностью, которые свойственны лошадям, всегда инстинктивно отыскивающим дорогу обратно – туда, где, как им хорошо известно, их ждет сладкая люцерна и мягкая постель из сена, я останусь здесь совсем одна, крошечная девочка-пылинка в бескрайних и непредсказуемых горах.
Я ощущала щекой глубокое и ровное дыхание Авеля. Его каштановая шерсть была теплой и влажной, мягкой, как вата. Я помнила, как он родился, мне тогда было восемь лет. Мать вытащила меня из постели перед самым рассветом, и мы сидели с ней и мальчиками на мешке соломы и зачарованно смотрели, как папа мастерски вынимает из кровавой дыры кобылицы сначала одну, а потом еще одну похожую на веточку ногу. Авель рванул в наш мир с такой силой, что папа с осклизлым жеребенком на руках опрокинулся на спину, одновременно хохоча и ругаясь бранными словами, и потом не отрываясь смотрел на осоловелого новорожденного, будто укачивал собственного младенца. Наша мать сразу же назвала жеребенка Авелем и сказала папе, что сам Адам едва ли смотрел на своего ребенка с большим трепетом.
– Не Каин? – поддел ее папа – он был тогда другим человеком, с искорками юмора и легкости – и отпустил малыша, чтобы тот уткнулся в морду своей матери.
– Не Каин, – коротко ответила мать, которая не любила шуток на библейские темы.
Мой детский ум был не в состоянии постичь, как это лошадка, которой еще несколько минут назад не было на свете, внезапно обрела и тело, и имя, и жизнь, и стала частью нашей фермы, совсем как персиковые деревья и ручей. Мать вздохнула с раздражением над папиным остроумием и пошла обратно в дом готовить завтрак, папа стал мыться в глубокой раковине в сарае, а Кэл и Сет подхватили ведра для корма и грабли и приступили к своим утренним обязанностям. А я никак не могла уйти. Нечто возникло из ничего буквально у нас на глазах. Я осторожно приблизилась к лежащему новорожденному Авелю и, потянувшись к нему рукой, коснулась блестящей новенькой шеи. Он взглянул на меня спокойными любопытными глазами, которые говорили, что он не больше моего понимает, как так вышло, что он появился на свет.
Теперь я погладила то же самое место на шее Авеля и поцеловала его на прощанье. И сделала шаг назад.
– Домой, Авель. А ну! – крикнула я и тут же усомнилась в том, что поступаю правильно.
Конь развернулся в направлении спуска, но спускаться не стал.
– А ну пошел! Эй! Давай! – заорала я и замахала руками, как пропеллерами.
Авель не тронулся с места. Я продолжала на него кричать, но при этом примерялась к мысли о том, чтобы оставить его со мной, снова взобраться в седло и поехать дальше в горы не только с комфортом, но еще и в сопровождении друга. Но я и так уже наломала дров. Как бы сильно мне ни хотелось, чтобы Авель остался, я не могла забрать папиного коня, и к тому же я ведь не знала, что там ждет меня дальше, и не хотела подвергать Авеля опасности. Со слезами на глазах я схватила камень размером с бейсбольный мяч и метнула им в задние ноги коня. Камень ударился о землю у самого его копыта, Аведь испуганно дернулся и сделал несколько шагов вперед. Я схватила еще один камень и снова бросила, на этот раз ударив Авеля прямо над хвостом. Я бросила еще, и еще, уже рыдая в голос над абсурдностью своих действий по отношению к животному, которого люблю, и тогда он, неловко ступая, поковылял вниз по склону – неохотно, испуганно, время от времени оглядываясь на меня, будто желая задать вопрос, который не умел сформулировать.