Закон хабара

Экзо был не новым, из тех, которые на Большой земле производились несколько лет назад без учета реалий Зоны. Это сейчас место сочленения шлема и корпуса производители на новых моделях прикрывают толстым «воротником» из многослойной композитной брони. А чуть раньше экзо выпускали без этих наворотов, стремясь сэкономить и одновременно облегчить и без того тяжеленную конструкцию, которую без электроприводов хрен с места сдвинешь.
Пуля ударила точно в подвижное сочленение, за которым находилась шея пулеметчика, – тот пошатнулся, выронил РПК и рухнул на колени, пытаясь бронированными перчатками зажать маленькое отверстие, из которого пульсирующим фонтанчиком вырывалась кровь.
Все это я видел лишь краем глаза, фиксируя постольку поскольку, так как основное мое внимание было направлено на крышу дома. Ошибиться было нельзя. Да, я видел вспышку выстрела, убившего пулеметчика, но снайпер мог сместиться в сторону после того, как нажал на спуск. А мне был нужен лишь один верный выстрел, так как противник точно не простит мне ошибки, которая станет в моей жизни последней. В этом я не сомневался, ибо охотился на меня настоящий профи, и сомнений в этом теперь уже точно не было. Так убить одним выстрелом бойца, упакованного в экзоскелет, мог только очень хороший специалист. Сказать точнее – замечательный! Гений своего дела, мать его, которого мне гарантированно нужно было зачистить, пока он не зачистил меня.
В снайперской дуэли, кстати, зачастую решает не меткость, не опыт и не профессиональные навыки, а интуиция. Умение понять каким-то шестым чувством, что сейчас сделает твой противник. Возможно, на какое-то неуловимое мгновение мысленно переместиться туда, на другой конец воображаемой, но такой реальной линии выстрела, влезть в голову врага, стать им и вместе с ним сделать то, что он задумал… одновременно оставаясь самим собой, держащим в перекрестии прицела то место, где сейчас появится цель. Обязательно появится, ведь сейчас ты – это он, думающий как он, двигающийся вместе с ним, видящий в оптику противника, который в это же самое время целится в него. И в тебя…
Странное и страшное ощущение. Я был уверен, что тот снайпер испытал то же самое, но, в отличие от меня, не был готов настолько реально почувствовать себя целью. У него была примерно секунда, чтобы высунуться, выстрелить и исчезнуть вновь, ибо силуэт головы над крышей очень хорошо виден даже на фоне серого неба Зоны. Но он задержался еще на долю мгновения, когда его накрыло неизведанное ранее чувство, когда в прицеле видишь одновременно и врага, и себя…
При этом он был опытным снайпером, готовым к любым неожиданностям…
Мы выстрелили оба. Одновременно. Похоже, где-то на середине полета наши пули пронеслись рядом друг с другом, потоком раскаленного, рассекаемого ими воздуха немного отклонив друг друга от намеченного пути. И лишь потому мы с этим стрелком не убили друг друга.
Но, тем не менее, не промахнулись. Я точно знал, что попал. И куда попал, знал тоже, так как ощутил, как оба моих плеча взорвались огненной болью – и при этом я был ранен только в одно. Поверхностно. Чужая пуля лишь пробила накладку костюма и разлохматила кожу.
А вот снайперу на крыше повезло меньше…
Ощущение боли в правом плече было ярким, но мгновенным. Просто это была не моя боль, которая исчезла сразу же после того, как прервался ментальный контакт с моим несостоявшимся убийцей. При этом я знал, что некоторое время он точно не сможет на меня охотиться: когда пуля бьет в плечевую кость, все крутые цели в жизни становятся незначительными и вперед вылезают две. Главная – остановив кровь, спасти себе жизнь. И второстепенная – сохранить руку, которую при таких ранениях зачастую отрезают…
Моя беда была скромнее: удар по плечу, будто плетью хлестанули, и сразу же горячее разлилось под костюмом. Понятно. Придется шить. Или же попытаться мысленно стянуть рваные края раны – если я морду могу менять, представив кожу и кости лица мягкими, словно пластилин, по ходу, и с остальной тушкой можно творить то же самое…
 
Хотя, может, париться и не придется. Я медленно вставал с асфальта, оставив на нем винтовку, а ко мне направлялся капитан боргов, держа в руке боевой нож. Хммм… Если в шею всадит со всей силы, а потом рванет нож на себя, никакое усилие мысли не поможет. Я ж не ктулху, чтоб перерезанное горло отрегенерировать. Придется просто сдохнуть, как нормальный человек, получивший смертельное ранение. Вполне вероятный сценарий, кстати, ибо в ухо я Шатуну залепил знатно – вон какое красное, успевшее заметно распухнуть.
Не всадил.
Подошел, внимательно посмотрел мне в глаза, словно какой-то ответ в них искал, потом одним ловким движением распорол окровавленную накладку на моем плече, пробитую пулей, рванул край разреза.
И выдал резюме:
– Царапина. Гаврилюк сейчас зашьет и продезинфицирует. Не обессудь, обезболивающего нет, закончилось. И это…
Он замялся, словно с усилием выдавливая из себя слова:
– Благодарю. Долг Жизни за мной.
Ишь ты, и среди боргов, оказывается, попадаются адекватные люди. Хотя они везде попадаются, только жаль, что редко. В наше время вменяемых людей все меньше и меньше, и если такой встречается – смотришь на него как на редкий артефакт и прикидываешь, какая у него другая, негативная сторона натуры. Потому что Зона учит – артов только с положительным потенциалом просто не бывает в природе, обязательно какое-нибудь паскудство в нем имеется. Зачастую крайне опасное для жизни.
– Долг долгом, а к Захарову все равно меня потащишь? – усмехнулся я.
– Тут уж не обессудь, хабар есть хабар, – пожал плечами Шатун. – Пацаны не поймут, если я тебя отпущу.
– Кто бы сомневался, – улыбнулся я. Благородство в Зоне имеет свою цену, и она зачастую очень невысока.
Подошел Гаврилюк, эдакая машина два на два, осмотрел рану, хмыкнул, достал аптечку, извлек из нее кривую иглу с шелковой нитью и без всякой дезинфекции воткнул в край раны. Я стиснул зубы – не иначе, этот воин на дохлых мутантах тренировался в военно-полевой хирургии.
– Узел затяни, дальше я сам, – сказал я.
– Сам себя без наркоза шить будешь? – удивился громила. – А кондрашка не обнимет?
– Не думаю, – сказал я. – У нас с этой дамой взаимная антипатия.
– Чего?
– Проехали. Иглу дай.
– Ну на. Псих.
Некоторые персонажи могут запросто рубить в бастурму других людей, но сама идея сделать себе укол повергает их в шок. По ходу, Гаврилюк был из этих, так как с расширенными глазами смотрел, как я зашиваю рану простым обвивным швом. Занятие и правда болезненное, особенно когда протыкаешь кожу и нитку тянешь. Но если не делать из этого трагедию, то терпимое. Главное, протыкать резко и тянуть нить плавно, без рывков. Шелковая нить в этом хороша, легко скользит по крови. А вот когда суровой ниткой шьешь за неимением лучшего, тогда, конечно, ощущения более экстремальные.
Закончил я за несколько минут, после чего попросил Гаврилюка затянуть второй узел и обрезать нить, что тот сделал с некоторым почтением.
– Круто, блин, – прогудел борговец, пряча аптечку в нагрудный карман. – Я б не смог. Пулю из себя как прыщ выдавливал, было дело. Но самому себя шить без наркоза – это ваще край. Иди к нам в «Борг», наши пацаны уважают таких больных на голову.
– Это вряд ли, – хмыкнул я. – Меня ваш командир уже в хабар определил, решил продать за хорошие бабки.
– Жалко, – вздохнул Гаврилюк. – Но, сам понимаешь…
– Хабар есть хабар, – продолжил я. – Понимаю, не парься. Во всем мире хорошо если один процент наберется тех, кто родного брата за лям баксов не продаст, не то что левого чувака. Так что все в порядке.
– Ну, один процент – это ты загнул, – глубокомысленно заметил борговец. – Я б не продал. Правда, у меня брата нету.
– Легче всего не соглашаться на сделку, когда нет ни товара, ни покупателя, – хмыкнул я.
Пока мы с Гаврилюком беседовали за жизнь, борги сняли своих с «чертова колеса», положили их рядком рядом с убитыми в бою, предварительно сняв со всех мертвецов дорогостоящие черно-красные костюмы. Вполне в духе боргов. Это вольные вешали врагов в их шмотье, чтоб все видели, кого они повесили. У черно-красных к хабару иной подход. Эти погадят и оглянутся, нельзя ли чего прихватить, а то мало ли, вдруг пригодится.