Град обреченный (СИ)

— Так «литовкой» куда сподручней, идешь и косишь рядками, лезвие и «пятку» ровно держать нужно. Поначалу не получается, а потом приноровишься, и обкашиваешь все. Уже само собой как-то получается. А если к древку особые «грабли» или «вилы» приспособить, то ярицу или жито косить можно и переворачивать. Куда быстрее и проще, чем баб с серпами жать выгонять. Толку от них никакого в поле…
— Нечего им ленится, лежебокам, — устало произнес тиун, отмахнувшись от слепня, — на то и страда, чтобы всем страдать.
Полотняная рубаха на боярина была покрыта мокрыми пятнами, упрелся весь, но на скошенный покос смотрел довольными глазами. Еще бы — демонстрация нового инвентаря произвела на него неизгладимое впечатление, хотя неделю назад кузнец всячески открещивался от «боярской затеи», считая ее блажью. И не наорешь на него — тверские мужики вольнолюбивы, и земно не кланяются как закупы или холопы, но почтительный поясной поклон отвешивают, все же разница в статусе.
Пришлось взять свою литовку и быстро скосить траву возле подворья — демонстрация заняла всего полчаса, в течение которых кузнец как заведенный махал своей косой-«горбушей» как заведенный. Потом поклонился в пояс за данный ему урок, и смиренно попросил прощения за данный ему урок. С того дня отковывал косы по образцу как стахановец — старался изо всех сил. Селяне ведь посматривали, как молодой боярин забавляется, но «новинку» мгновенно оценили, и ушли посрамленные. И вот теперь сам тиун за косьбу взялся, и результатом более чем доволен.
— Не прав ты с бабами, Гаврила Андреевич — они как лошади — если загнать, не жди доброго приплода. Да и ребенок, что жеребенок слабым рождается, оттого детки и мрут раньше времени. Серафим Петрович тебе о том, скажет сам — люди богатство страны, не землица — они доход своей работой приносят. И труд в радость должен быть, и пользу приносить. И ратники крепки будут, здоровее, если их здоровая мать выхаживает, а не загнанная лошадь. А то взяли моду — на поле рожать, на хрена такой героизм нужен, если мужик с косой вдесятеро больше сделает, чем бабенки с серпами. А «горбушу» потому и называют так, что весь день с ней горбатится на поле, а пользы мало — ты ведь сейчас сам увидел, что иной инвентарь нужен, с ним работать куда сподручнее! А ты молодец, Гаврила Андреевич — с первого раза «литовкой» косишь, а за мной угнался, умеешь трудиться на земле — пример хороший всем давая!
Пашка «молотил» все, что на язык приходило — высказывался от всей простоты души. Но заметив, как посерело лицо тиуна, понял, что случайно попал по «больной» точке — тот был бездетен, жена все никак не могла забеременеть. И резко сменил тему, вернувшись к делам «страдным» — и похвалив боярина, и для дела важное ему сказал. Вовремя произнес — бородатое лицо расплылось в улыбке, суровость исчезла, было видно, что похвала принесла результат. Как и ссылка на врача.
Петрович был для тиуна в авторитете — патологоанатом основал первую клинику и старательно пытался разобраться в лекарственных травах, всячески экспериментируя. Но то ли народ здесь здоровый, или умение у него имелось изрядное. Но за два месяца молва пошла по всей округе о «чудодейственном знахаре», что людей действительно вылечивает от хворости и бабам помогает от бремени разрешиться.
В его мире говорили, что врачи имеют «персональное кладбище», но, видимо, погост у Петровича в их времени остался изрядный (профессия такая), и в этом он не собирался его увеличивать. И всячески нарабатывал навыки в лечении людей местными средствами, приберегая современные лекарства для своих. И десяток учеников уже набрал, и трех девчонок, и старуху привлек, с крючковатым носом Бабы-Яги. Что удивило, так два монашка пришли, епископом присланные, без бород пареньки, но грамотные.
У Пашки за эти два месяца не было ни одного выходного — с утра до вечера сновал, высаживал замоченные семена, ухаживал за огородом, дождался ростков. И забот прибавилось — июнь жаркий, дождей нет, полив нужен регулярный. Телегу организовал с двумя бочками воды — от речки возили, колодезной поливать, даже отстоявшейся — всходы погубить. Мужики порой злобились, не желая его понимать, и работая «спустя рукава», но Прохор унял протест на корню, попросту показав кулаки и пообещав всю шкуру спустить. Выдал пару зуботычин, и тогда парень сообразил, что сам дал промашку — с холопами говорят совсем иным языком, и они просто «оборзели» от его мягкости, гуманизма века двадцатого.
 
Но мало собственных трудов, так Василий Игнатьевич его каждый день «гонял» — учил драться, и не только на кулачках или там ножом, нет, шпагой сражаться. На саблю он только хмыкал, и Пашка не раз был свидетелем «потешных» поединков одного против трех. Тверские дружинники пытались зацепить его тупыми саблями, но выходец из двадцатого века как то ухитрялся ткнуть их раньше шпагой, у которой острие было закрыто колпачком. А в стрельбе по мишеням вообще первенствовал — попадал с двухсот шагов в мешок из мушкета, после чего достоинства огнестрельного оружия перед луком тали очевидны. Единственное, в чем тот пока имел преимущество, так в скорострельности — но так и колчаны не бездонные, на два десятка стрел всего. А стрелец втрое больше патронов взять может — половину в лядунку, другую в патронташи, которые нашили местные кожевенники.
Стрельцов набрали сотню, и обучали безжалостно — не мужики, ратные люди тверского князя, причем не простонародье — новики, «дети боярские», житьи люди и своеземцы. По нынешним временам самые отборные кадры, знающие как себе подобных истреблять. Каждого «простимулировали» — посулили поставить десятником только тех, кто ремеслом «огненного боя» не в должной мере овладеет. Остальные станут командирами будущих сотен или полусотен, а лучшие из лучших получат возможность стать уже «стрелецкими головами», когда войско будет резко увеличено — им дадут под начало стрелецкий полк из пяти сотен.
Так что учения шли от рассвета и до заката, чекист и прибывший из Твери «Сержант», да еще при периодической помощи Петровича (который тоже разрывался между медициной и войной), гоняли всех «в хвост, и в гриву». Шеренги в серых «учебных» кафтанах уже стройно маршировали, причем в ногу, заряжали и стреляли по командам. Среди последних одна добавилась — «раздуть фитили». Дело в том, что если стволы еще делали с приемлемым браком, то ударные замки с кремнем или пиритом через один ломались — листовые пружины нужны стальные, а вот тут то и столкнулись местные кузнецы с проблемами, разрешить которые в короткий срок было невозможно. Так что насотню изготовленных усилиями всей местной производственной базой княжества мушкетов поставили немудреные фитильные замки, и лишь три десятка самых лучших ружей, да пара дюжин пистолей, получили куда более передовые по конструкции замки. И это все, что смогла сделать Тверь, но утешало одно обстоятельство — дело новое, непривычное, как только опыт появится, работа пойдет куда быстрее и качественнее.
Впрочем, Пашка не вникал в данную ситуацию, к тому же ее толком не разъясняли парню — да и к лучшему, быть может, своих неразрешимых задач было выше крыши, голову чуть не сломал.
Тут с одними лейками морока — то, что удалось выдолбить из дерева, а иного материала не имелось, приводило в ужас, и лишь пустив в ход кожу, в сочетании с плашками, удалось добиться что-то отдаленно похожее. А ведь еще масса полезного инвентаря ждет своей очереди на создание. Плуги нужны, сохи только бороздят вкривь и вкось, хотя пахарю держать ее сподручнее, легки они — но «чесотка» нужна по подзолистым почвам. А земля тут местами хорошая идет, ее пахать нужно вглубь и пласты переворачивать. И пригодных для пашни участков много — там тоже плуг нужен, и в парной упряжке — целину поднимать трудно.
Не чернозем — но даже здесь хороший урожай собрать можно, а не те сам-четыре, сам-пять — курам на смех!
А еще пароконные косилки нужны и жатки — но тут задача серьезная, это уже механизмы, пусть простые, но для здешней технологии почти неподъемные. Но нужно попробовать, чертеж сделать по памяти, а зимой плотно заняться — там время много свободного будет…