Александровскiе кадеты (СИ)

— Всё по порядку, досточтимая Ирина Ивановна. Сформулировав свою теорию, отец принялся искать способы проверить её экспериментально. Установил связь со знаменитым Никола Теслой, слышали о таком?
Петя Ниткин яростно закивал. Константин Сергеевич и Ирина Ивановна тоже кивнули, хотя и без такого энтузиазма.
— Как ни странно, знаменитый инженер ответил малоизвестному физику из далёкой России. Завязалась переписка. Тесла многое подсказал — основываясь на его теории «эфира», которая якобы опровергнута современной наукой, отец начал строить прототип аппарата для переноса материальных тел из одного временного потока в другой…
— Коля! — решительно остановила профессора Мария Владимировна. — Прекрати, дорогой. Людям не до твоих теорий. Скажи им толком, а не сможешь — я скажу.
— Ах, да, да, дорогая. Подвалы корпуса, да… — Николай Михайлович элегантно огладил бороду. — Видите ли, господа… мы добились успеха. После множества лет и попыток мы нашли точку эквилибриума…
— Они нашли место в вашем временном потоке, где только и можно установить парный аппарат, — перебила Мария Владимировна. — И это оказались как раз подземелья Александровского корпуса.
— Дорогая, ну дай уж мне рассказать! — укорил супругу профессор. — Мы поняли, что есть возможность перехода в ваше время. Сперва мы установили одностороннюю связь… смогли наблюдать вашу жизнь. Потом мы попробовали перенос материального объекта. Камень упал в Неву. Другой угодил в речной берег. Мы научились… как бы это сказать…
— Научились менять прицел.
— Да, спасибо, Мурочка. Именно менять прицел. А потом…
— А потом нашёлся человек, который решил уйти туда.
— Именно, дорогая. Нашелся доброволец, променявший удобства жизни двадцатого века на… на далеко не всегда приглядную реальность века девятнадцатого. Потому что это… это была дорога в один конец, господа. Надо было оставить всё, абсолютно всё, перенестись в иное время, иной век… — Николай Михайлович покачала головой.
— Дорога без возврата.
— Да. Но такой человек нашелся. Нашелся среди нас, узкого кружка чрезвычайно увлечённых энтузиастов. Александр Сергеевич Пушкин…
— Поэт? — вырвалось у Ирины Ивановны.
— Нет, его полный тёзка, — очень серьёзно ответил профессор. — Ученик моего батюшки. Человек, сказавший, что готов рискнуть всем и вся ради великой цели… Вы, должно быть, уже догадались, какой именно.
Две Мишени переглянулся с Ириной Ивановной.
Мария Владимировна поднялась, открыла застеклённую дверь величественного шкафа с книгами. Достала синеватый том с золотым тиснением, слегка потёртый — распахнула на первой странице.
И Федор Солонов увидел — знакомый портрет молодого Пушкина, задумчивого, с пером в руках и над листом бумаги. Такой же был и в его хрестоматии; однако строчкой ниже, под портретом стояли даты:
«1799–1837»
— Да, — негромко сказал Николай Михайлович, — в данном потоке великий наш Пушкин, солнце русской поэзии, погиб на дуэли в расцвете сил и таланта. Погиб на нелепой дуэли… И это исправить уже было нельзя.
— Нельзя в нашем времени, — добавила Мария Владимировна. — Но можно — в вашем.
— Требовались для этого сущие пустяки — отринуть всё привычную жизнь, рискнуть всем, нырнуть в неведомое…
— Коля! Без красивостей!..
— Дорога в один конец. Наш гонец, наш посланец, даже уцелей он после переноса, не имел никакой возможности вернуться. Таких знаний у нас не было. Он должен был шагнуть туда, в эпоху Николая Первого и… остаться там навсегда.
Тишина. Костя Нифонтнов сжался, втянул голову в плечи; Петя Ниткин, напротив, слушал старого профессора затаив дыхание. Взрослые — Константин Сергеевич с Ириной Ивановной — слушали, словно пара мраморных статуй в государевом парке. В лицах — ни кровинки.
— И он шагнул, господа. Мы… видели его первые мгновения там. Он упал в глубокий снег — тогда мы ещё не так хорошо умели прицеливаться. Ошибались частенько… в вертикальной плоскости. Но, так или иначе, Александр Сергеевич выжил. Упал, понялся, и… помахал нам. Нас он не видел, но мы его да — несколько мгновений. Их хватило, чтобы мы поняли — перенос возможен и люди остаются в живых. Не представляю, как мы не умерли от радости прямо у аппарата…
 
— Но вы же могли его видеть, — вдруг вмешался Петя Ниткин.
— Браво, молодой человек. Да, могли, мы договорились о местах, где он будет появляться, если останется в живых. Не сразу, но у нас получилось. А потом он оставил нам целое послание — счастье, что мы его успели сфотографировать…
— Наш товарищ, — опять перебила Мария Владимировна, — совершил невозможное. Он добрался до самого государя Николая Павловича. И — уж не знаю, как! — но не только предупредил его, но также и убедил, что Пушкина надо спасать.
— И Пушкин был спасён… — прошептала Ирина Ивановна, закрывая лицо руками. — То есть это были вы…
— Николай наш Михайлович несколько отвлёкся, — строго взглянула на неё Мария Владимировна. — Суть в том, что наш товарищ сумел изменить ваше настоящее. Дуэль была расстроена, в вашем потоке поэт прожил долгую и счастливую жизнь, ему благоволили три императора, и знаменитый памятник скульптора Опекушина в Москве поставили несколько позже, чем у нас — лишь в 1888 году.
— А этот… ваш товарищ? — прочистил горло Две Мишени.
— Он прожил, увы, недолго, — вздохнул профессор. — Скончался от холеры. Впрочем, он в любом случае был обречён навсегда там остаться — время в потоках течёт не совсем с одинаковой скоростью — здесь, у нас несколько быстрее — но с момента спасения Пушкина у вас прошло семьдесят лет, а нашему Александру Сергеевичу на момент переноса было, увы, уже хорошо за сорок.
— Но мы знаем, что он умер счастливым, — Мария Владимировна вздохнула. — Спасти Пушкина было его мечтой. Она исполнилась, при всей её невероятности.
— Мы поняли, что дорога открыта, — прокашлялся профессор. — Признаюсь, было множество споров — морально ли наше вмешательство, имеем ли мы право…
— Имеем! — Мария Владимировна даже кулаком пристукнула. — Потому что Пушкин должен был жить. А вот Лермонтова мы уже не спасли. Хотя Александр Сергеевич наш и пытался… Но это уже совсем другая история.
— Совсем другая, — медленно сказал Две Мишени. — Господа, простите, но мой вопрос будет сугубо практическим — там, в нашем… потоке, как вы говорите, начались кровавые беспорядки, смутьяны и бунтовщики ворвались в корпус, мы… я должен быть там. Мои мальчишки, мои кадеты — что с ними? Вы сказали, что можно увидеть какое-то определённое место?
— И они когда происходят, сейчас? — вдруг спросила Ирина Ивановна. — Но у нас зима, а у вас — весна…
— Господин подполковник, понимаю ваши чувства. Конечно, ваше самое страстное желание — это вернуться к себе, домой…
— Я так понял, что для вас это не представляет проблемы, — перебил Константин Сергеевич. — И, как бы ни интересовал и не занимал меня неведомый мир, как бы ни сгорал я от страстного желания изучить тут всё — мне надо возвращаться.
— Мне тоже, — Ирина Ивановна встала рядом с подполковником, положила руку тому на предплечье. — Нам все надо возвращаться. У мальчиков там семьи, родные… судьба.
— У нас там революция, — сумрачно перебил Две Мишени. — Каждый штык на счету. Поэтому задам вопрос, уважаемый Николай Михайлович: как скоро мы сможем оказаться дома? И второй — уж раз вы вмешались в наши дела, коль сберегли для нас Пушкина, то, быть может, сумеете помочь и сейчас?
 
Старый профессор вздохнул, ссутулился, прикрыл глаза ладонью. Вздохнула и Мария Владимировна, и даже мальчишка Игорёк в кресле.
— Ирина Ивановна, Константин Сергеевич, дорогие мои… поверьте, никто не собирался выдергивать вас из вашей жизни. Это никак не входило в наши намерения.
У Феди всё так и похолодело внутри. Чем-то жутким вдруг повеяло от слов хозяина, тоскливым и безнадёжным.