Орден Святого Георгия (СИ)
Только он почему-то с каждым шагом становился все тяжелее, а в левом сапоге вдруг захлюпало. Боли я так и не почувствовал, но торчащий из-под ребер слева обломок чугунного прута явно намекал, что дело плохо. Кровь хлестала из меня, как из резаной свиньи, и организм мог или дальше убегать, или попытаться на скорую руку заделать дырку.
Но уж точно не то и другое одновременно.
Выругавшись, я снес плечом первую попавшуюся дверь и, затащив его высочество в чью-то квартиру, сам свалился рядом. Ноги уже не держали — значит, из меня вытекло около литра, и дальше будет только хуже. Конечно, пару человек еще получится подстрелить, еще одного я наверняка прикончу хоть голыми руками, но когда сюда заявится сам Меншиков…
— Дайте мне пистолет, — простонал цесаревич. — Я постараюсь…
— Не стоит, ваше высочество. — Я кое-как перевалился на бок. — У меня есть идея получше.
Самая безумная из всех, что когда-либо приходили в мою голову. Даже с учетом прошлой жизни в несколько столетий. На лестнице вовсю громыхали солдатские сапоги, злой, как собака, Меншиков наверняка уже втискивал свои ангельские крылышки в пробитую в стене дыру, но сознание работало быстро и точно.
А руки его даже немного опережали.
Никогда мне еще не приходилось создавать ритуал так быстро — особенно ритуал такой сложности и уровня силы. Больше всего это напоминало решение уравнения с десятью неизвестными сразу, где вместо иксов и игреков я чуть ли не наугад проставлял символы, которые подсказывала интуиция. И только она одна — даже опыт в несколько столетий перед такой задачей явно пасовал.
И все же схема выстраивалась в голове будто сама собой, складываясь из кусочков, как мозаика. Что-то я зацепил из остатков ритуала, который открыл Прорыв на Лазаревском кладбище. Что-то — из того, который забросил меня в этот мир. Но примерно половину слепил наудачу, расставив знаки вокруг пентаграммы, которую начертил на полу собственной кровью.
— Что это такое? — прошипел цесаревич. — Вы сошли с ума?
— Скорее всего. — Я зубами открыл перочинный нож. — Но вдруг сработает?
Силы набралось достаточно. Так много, что я почти перестал чувствовать даже Меншикова, который наверняка уже вышагивал по лестнице гордой поступью победителя. Энергия буквально искрилась в эфире, готовая услужить мне… Осталось только убедиться, что она сделает именно то, что надо, а не разнесет тут все на атомы.
Я поднял руку и, собрав всю мощь ритуала на острие ножа, разрезал пространство.
Заряда пентаграммы едва хватило: Прорыв получился узеньким и чуть меньше метра в высоту. Не врата в другое измерение и даже не дверь, а так, лаз или слуховое окно. Вход в тесный туннель, выхода из которого могло и не быть вовсе.
— Господи… — пробормотал цесаревич. — Вы уверены?
Действительно, уверен ли я? Чуйка стыдливо молчала. То ли уже отчаялась советовать хоть что-то сумасшедшему, который в очередной раз нашел на свою пятую точку немыслимо-дурацкое приключение, то ли потенциал неприятностей при любом исходе зашкаливал выше крыши и переваливал за мой порог предвидения.
Мы влипли. Облажались, попались, пропали, потерпели фиаско. Можно сказать, погибли. Его высочество хлебнет самый крепкий на свете коктейль катастрофических последствий в обоих случаях.
Но я увижу это только в одном.
— Еще как уверен. — Я крепко схватил цесаревича чуть ниже локтя. — Добро пожаловать в…
Эпилог
Светлейший князь Александр Владимирович Меншиков никогда не спешил. И в любой, даже самой отвратительной и непростой ситуации хотя бы пытался сохранить спокойствие и холодную голову. Потому что как никто другой знал, сколько достойных и неглупых людей погубила самая обычная суета. Поспешность порой оказывалась куда страшнее и промедления, и даже бездействия. И уж точно никогда не была признаком большого ума.
А Александр Владимирович считал себя человеком умным — и имел на то изрядные основания. Все его предприятия без исключения, даже самые рискованные, рано или поздно приносили свои плоды. И даже многолетний спор с его величеством императором вполне мог завершиться если не мирно и без шума, то хотя бы к обоюдной выгоде.
Если бы не этот мальчишка Волков!
Александр Владимирович тихо выругался себе под нос и громыхнул кулаком по столу так, что телефонный аппарат, недопитая чашка с чаем и пресс папье хором подпрыгнули, а чернильница брызнула, оставляя на лежащем с нею рядом листе уродливые кляксы.
Да уж… Неаккуратно вышло. Александр Владимирович смял испорченную бумагу и принялся осторожно оттирать комком пятна на столешнице. Простое действие заняло не больше минуты, но и ее хватило, чтобы снова вспыхнувшая злость отступила окончательно, и мысли, хотя и весьма тяжкие и невеселые, вернулись в прежнее русло. И потекли вальяжно и неторопливо.
В сущности, при чем тут Волков? Да, оказался не в том месте и совсем не в то время. Убил чуть ли не с дюжину человек, удрал из дворца вместе с цесаревичем Иваном, заставил светлейшего князя носиться по небу, как дурную чайку, а потом и вовсе исчез без следа — будто кукиш показал напоследок!
Но кто на его месте поступил бы иначе? Парень честно нес государеву службу. Как умел, на сколько хватало бестолкового еще молодого понимания и способностей — надо признать, немалых. Исполнял долг перед отечеством, как в свое время исполнял и сам Александр Владимирович — и как бы не получше!
Мало сейчас таких офицеров. Были — да все вышли.
Так что ни в чем Волков не виноват. А виноват исключительно сам светлейший князь Александр Меншиков. И дурацкая бестолковая поспешность, которую он с младых ногтей вытравливал из себя, как мог — только, похоже, так и не вытравил до конца.
Все-таки поторопился. Не рассчитал, не спланировал, как следует. Недооценил старых друзей-врагов, с которыми не раз сражался бок о бок. И всегда побеждал — так и они побеждали! И пороху в пороховницах, выходит, сохранили ничуть не меньше.
А ведь могло получиться! Сложись все чуть иначе, его высочество наследник сейчас прохлаждался бы прямо здесь, в старой усадьбе среди леса под Гатчиной. А Александр Владимирович уже крепче крепкого держал бы за бороды и государя императора, и даже самого…
Когда снаружи послышался звук моторов, он даже не дернулся. Об этом убежище знали всего несколько человек, и если хоть кто-то из них проболтался, значит, спешить уже и вовсе некуда. Впрочем, тайная полиция ездит иначе. И подбирается куда осторожнее, а не топает ногами по лестнице так, что стены трясутся. Не суетится без надобности, не орет на прислугу.
Да и дверь без стука не открывает.
— Доброго вечера, судари, — вздохнул Александр Владимирович. — И сударыня, конечно же.
Надо же — пожаловали все сразу, вчетвером. Побросали все столичные дела, прыгнули в свои дорогие блестящие игрушки и помчались сюда, наплевав на конспирацию. Крепко же их прижало, раз уж решили выступить вместе. Можно сказать, единым фронтом, хотя до этого дня собачились по любому поводу или даже без такового.
Незваных гостей связывали недоумение и злоба, но в первую очередь — паника. Александр Владимирович никогда не отличался особой восприимчивостью, однако прожил на белом свете достаточно, и в свои неполные семьдесят неплохо разбирался и в людях, и в их чувствах.
Четверо, что сейчас обступали стол полукругом, с виду казались раздосадованными и сердитыми, если не сказать взбешенными. Но из-под масок праведного гнева сочился самый обычный страх. Настолько прохладный и липкий, что Александр Владимирович ощущал его почти физически — сразу захотелось сполоснуть руки… а лучше вообще помыться целиком.
— Могу я полюбопытствовать — что это было⁈
Рослый мужчина с наполовину поседевшей густой шевелюрой — Александр Владимирович по привычке даже про себя не называл его по имени — навис над столом, грозно взирая сверху вниз сквозь стекла очков в золотой оправе. Даже странно, что первым решил высказаться именно он. Обычно его сиятельство предпочитал молчать и редко выходил из себя. Как и подобает старшему — конечно же, после самого Александра Владимировича.