Смерть в Голливуде (Происхождение зла)

— Да мне это и в голову не приходило! — Лаурел понурила голову и помолчала немного. Затем задумчиво покачала головой. — Нет, вы не правы. Мне хотелось бы узнать, кто я, откуда родом и все остальное, но для меня, в общем, это не принципиально. Родственники оказались бы для меня чужими, а родина… незнакомой страной, неведомым домом. Нет, его я любила как единственного, родного отца. Он и был им. Я просто искренне хочу, чтобы тот, кто довел его до рокового инфаркта, заплатил за свое злодеяние.
Когда молодые люди удалились, Эллери отпер дверь спальни и сказал:
— Все в порядке, Делия.
— Я уже думала, они никогда не уйдут.
— Боюсь, это я виноват. Я задержал их.
— Вы хотели специально помучить меня за то, что я так поспешно спряталась при их появлении?
— Может быть — Он молча стоял в дверях и ждал.
— А мне здесь нравится, — медленно произнесла она, окидывая взглядом стандартную, ничем не примечательную обстановку.
Она сидела на его кровати, зажав в кулаках покрывало. Она не сняла ни шляпы, ни перчаток.
Эллери подумал, что Делия, должно быть, все время так и просидела, пока они беседовали в соседней комнате, мучаясь неловкостью и двусмысленностью своего положения, такого же шаткого, как и предлог ее отлучки — якобы по делам в город. Туда, где все люди носят такие же приличные шляпы и перчатки, какие были сейчас и на ней.
— Почему вы решили спрятаться, Делия?
— Так приличнее и проще. Не надо ничего объяснять, лгать лишнего. Никаких сцен. Я ненавижу сиены. — Казалось, ее не столько интересовал Эллери, сколько обстановка, в которой он живет. — Дом одинокого мужчины. Удивительно!
— Зачем вы снова явились?
— Не знаю. Просто захотела. — Она засмеялась. — А вы не более гостеприимны, чем в прошлый раз. Я, конечно, не отличаюсь особой сообразительностью, но даже мне начинает казаться, что мое присутствие вам неприятно.
Он ответил ей довольно грубым тоном:
— С чего вы это взяли?
— С первого же момента нашего знакомства.
— Делия, что вы такое говорите? Вы же прекрасно знаете, что каждый мужчина при знакомстве с вами буквально встает на дыбы, как племенной жеребец…
— А какова теперь ваша позиция? — опять рассмеялась она. — Вы больше не встаете на дыбы?
— Делия, на этот вопрос я предпочел бы ответить не здесь. А в гостиной.
Она резко вскинула голову.
— Вы вообще не обязаны отвечать на мои вопросы… — она встала и медленно проследовала мимо него вон из спальни, закончив на ходу: — Ни в гостиной, ни где-либо еще…
Когда же он с грохотом захлопнул за ней дверь в спальню, она сказала почти с тоскою:
— Я действительно настолько вам неприятна?
— Приятна. Даже слишком приятна, Делия. Именно поэтому вы не должны приходить сюда.
— Но почему же… Ведь если то, что вы сказали только что…
— Мало ли что я сказал.
Она кивнула, явно не совсем понимая смысл его слов. Затем прошла прямо к его столу, даже не бросив взгляда в большое зеркало по дороге, и взяла одну из трубок Эллери. Медленно выбила ее. Он впился глазами в ее пальцы, в розовую кожу, просвечивающую под нейлоновыми перчатками.
Эллери сделал крохотный шаг вперед, почти против своей воли:
— Делия…
— Вы были когда-нибудь одиноки? — едва слышно прошептала она. — Я ежедневно чувствую, что во мне умирает что-то… и причина — в полнейшем одиночестве. Никто из тех, кто говорит со мной, в действительности ко мне не обращается. Как бы не видят и не слышат меня. Пустые, ничего не значащие слова. Все слушают только самих себя. Женщины ненавидят меня, а мужчины… Ну, эти хотя бы в таких случаях замечают меня, говорят со мной… — Она резко обернулась, слезы стояли в ее глазах. — Неужели я так глупа? Почему вы тоже не хотите говорить со мной? Я глупа?
Ему пришлось приложить почти нечеловеческое усилие, чтобы… Каждое следующее мгновение требовало все больших и больших усилий. Но он процедил сквозь сжатые зубы, с трудом сохраняя бесстрастный тон:
— Делия. Идите домой.
— Но почему?!
— Именно потому, что вы так одиноки. Потому, что ваш муж — наполовину вам не муж, на худшую половину… Потому что я не подлец, Делия, а вы — не гулящая девка. Вот почему. Потому что если вы задержитесь здесь хотя бы еще на секунду… я могу забыть все свои «потому»!
 
Она наотмашь ударила его по лицу. Голова Эллери беспомощно запрокинулась, и он почувствовал, как его плечи впечатались в стену.
Секунду спустя сознание вернулось к нему. Она уже стояла в дверях.
— Простите, — сказала она, бледная как смерть. — Вы круглый дурак, но — простите меня. Я сожалею, что пришла сюда. И больше никогда не повторю своей ошибки.
Эллери долго смотрел, как она спускалась с холма, и очертания ее фигуры постепенно таяли в тумане.
В эту ночь он опустошил основную часть своего запаса спиртного, сидя перед окном и до крови кусая губы. Туман все сгущался, и скоро перед окном повисла сплошная пелена. Наступил хаос. Полнейший белый хаос.
Но он был полон сознания какой-то высокой чистоты, душевной силы и странного благородства, граничащего со страданием.
  
ГЛАВА IX
 
Двадцать девятое июня оказалось для Лос-Анджелеса днем особым. Была обнародована очередная сводка погоды и все газеты охватила лихорадка восторга — этот день оказался самым жарким двадцать девятым июня за последние сорок три года! Да-а… повод для ликования немалый.
Но Эллери, с трудом передвигавший ноги по Голливуд-Бульвар в пушистом вязаном свитере, газет не читал и не знал, какое испепеляющее солнце висит у него над головой. Дело в том, что голова его в данный момент существовала совсем в другом измерении. В том, где мир вращается вокруг иного центра, а именно — загадки Хилла — Приама. И в этой его личной вселенной царил пока еще предвечный мрак и холод, расстилались невиданные ландшафты, среди которых его стремительная мысль преследовала неведомых зверей — химер его собственного сознания. И в этом измерении ощущение температуры заменялось чувством удовлетворения-неудовлетворения результатами подобной охоты.
Только что звонил Китс, готовый дать отчет о своих изысканиях по поводу прошлого Хилла и Приама. Это оказалось весьма кстати.
Эллери свернул к Уилкоксу, как раз около почтамта.
Нельзя же бесконечно вариться в соку собственных догадок, отдаваться переменному ветру предположений! Нужны факты. Наступает момент, когда необходимо найти надежный компас фактов. Или сесть на мель безумия.
Этот момент уже наступил.
Эллери встретил взлохмаченного Китса, с галстуком, съехавшим набок и с изжеванной в лохмотья сигаретой в зубах.
— Я думал, что вы никогда не явитесь, — облегченно вздохнул лейтенант.
— Я шел пешком, — Эллери медленно уселся на стуле. — Что ж, выкладывайте.
— Вам как — сразу все или по частям? — поинтересовался Китс, странно усмехаясь.
— То есть? — не понял Эллери.
— Я имел в виду… — Китс стер табачное месиво с губ. — Черт, ну и сигареты начали выпускать — вата какая-то… То есть, даже и не пахнет…
— Чем не пахнет? — все более недоумевал Эллери.
— Информацией, конечно.
— Как это? Совсем ничего?! — Эллери отказывался верить собственным ушам.
— Чисто. Как корова языком слизала… до 1927 года. То есть до того момента, как Хилл и Приам начали свое дело в Лос-Анджелесе. Никаких следов того, что они жили здесь раньше. И в то же время вовсе никаких оснований считать, что они не жили, а прибыли откуда-то. Если приехали, то откуда? Никаких сведений. Мы подняли все архивы, отпечатки пальцев и прочее… Одно могу утверждать почти наверняка — за ними не числится никакой уголовщины. Официально, по крайней мере… Во всей Калифорнии нет относительно них ни одной записи. Нигде.
Из этого следует только одно — что они, скорее всего, объявились тут в двадцать седьмом, — с горечью заключил Китс. — Открыли вместе торговлю драгоценностями и сумели весьма преуспеть в этом до того момента, как в двадцать девятом разразился экономический кризис. Они никогда не зависели от рынка, поэтому избежали разорения благодаря своему нестандартному подходу к ведению дел. Сегодня фирма «Хилл и Приам» входит в группу крупнейших в своей области. Говорят, что они обладают одним из самых больших драгоценных запасов в Соединенных Штатах. Недурно, а?