Долгая ночь (СИ)

Арден вернулся довольно поздно, когда я совсем отчаялась передать бумаге полноту своей артефакторной мысли. Мастер Дюме научил меня играть в трёхмерные шашки, — они были очень забавные на вид, шарики-шашки вешались в сетку поля, как игрушки на ёлку, — и мы азартно в них резались. Правда, меня не оставляло ощущение, что колдун поддаётся.
Скрежетнул замок во входной двери, шумно шлёпнулись на пол ботинки, зарокотала вода. Хлопнула дверца холодильника, а через минуту в комнату заглянула арденова голова.
— На ужин ничего?
— Всё ещё не твоя кухарка, — невозмутимо ответила я.
Голова закатила глаза и скрылась за дверью.
Он выглядел устало и помято, и, к своему стыду, я ощутила укол злорадства. Мне совсем не хотелось ему сочувствовать. Наносить прямой вред — уже, пожалуй, тоже; но что-то во мне всё ещё твердило, что он, конечно же, должен страдать, страдать сильнее, ещё сильнее, и прямо с душой, на разрыв сердечной мышцы.
Можно сказать, это был большой прогресс. Ещё вчера вечером, — подумать только, всего сутки назад! — узнав, кто он такой, я готова была сражаться с ним насмерть. Если бы он всё-таки осмелился всерьёз зажать меня в углу, я вцепилась бы ему в горло, не оглядываясь на предназначенность судьбой, гуманизм и уголовный кодекс. Это был вопрос жизни и смерти, а значит — очень простой вопрос: в живых остался бы только кто-то один. В лучшем случае.
И когда я грозила ему самоубийством, я тоже, пожалуй, не лукавила. Конечно, это был бы… в высшей степени нежелательный исход. Но это во много, во много раз лучше, чем остаться с ним, во власти запахов и животных инстинктов.
Так что да: то, что сейчас я всего лишь ему не сочувствую и желаю каких-то посторонних, не инициированных мной страданий — это очень большой прогресс.
Мастер Дюме тихонечко фыркнул и цепочкой съел целых четыре моих пешки.
— Скажите честно, — не утерпела я, — вы всё-таки читаете мысли? Как Бишиги?
Будучи близкой подругой Ливи, я, конечно, знала, что читать мысли Бишиги как раз-таки не умеют. По крайней мере, они предпочитали объяснять это людям со стороны именно так.
Мастер Дюме ткнул ручкой в слово «НЕТ». У него была отдельная тетрадка с заготовленными заранее частыми словами, которые он мог просто показать, а не писать всё заново.
— А как вы тогда это делаете? Вы часто отвечаете на вопросы, которые я не задавала, и вообще…
Он пролистнул тетрадь и открыл её на одной из страниц. Там было написано: «жизненный опыт».
Я рассмеялась.
Ужинали в итоге пирогом с печенью, — Арден дошёл до булочной, принёс его и бледные, жёсткие, грустные на вид зимние помидоры. Ели в молчании. Мастер Дюме привычно гипнотизировал глазами календарь, Арден дулся в помидорный салат, а я обижалась тоже, сама не знаю на что.
В общем, день так и закончился бы — на натянутой ноте взаимного недовольства, если бы к ночи Арден не обратился.
Знакомый лис, некрупный, бошкастый, с мягкими лапами и нежной светлой звёздочкой на лбу, был намного приятнее Ардена. Он улыбался узкой лисьей улыбкой и щурил глаза. Ставил лапы на стол, а я спихивала его и говорила «фу». Бодался, топтался рядом, умилительно качал толстым хвостом.
Лис складывал мне голову на колени, капал слюнями, легонько прикусывал пальцы и явно выпрашивал ласку. Удержаться было невозможно: я теребила его за ушами, чесала, гладила и даже в порыве умиления сказала что-то вроде «кто здесь такой хороший мальчик».
«Хороший мальчик» то радостно скакал вокруг меня, то сидел, вывалив язык.
— Вообще-то я знаю, что это всё ещё ты, — очень серьёзно сказала я.
Арден тявкнул: конечно, мол, знаешь. А потом принялся крутиться по кухне, гоняясь за своим хвостом, и сшиб графин с водой.
Пришлось собирать осколки, вытирать пол, вытирать стул, вытирать лиса, причём лис старательно мешал и пытался вымочить уже меня, — или хотя бы лизнуть в нос или ухо. Я ругалась и даже пару раз шлёпнула его полотенцем, а потом плюнула на всё, села на пол, обняла его за шею, да так и сидела, уткнувшись носом в тёплый рыжий мех.
   
xxx
 
Наутро вся эта лёгкость, и беззаботный смех, и непролитая нежность истаяли, как болотная дымка жарким июльским утром.
За завтраком говорили только по делу. Я передала свои записи, — честно предупредив, что их вряд ли можно считать такими уж полными; Арден вежливо их пролистал, очевидно ничего не понял, но поблагодарил и куда-то уехал.
Мастер Дюме снова предлагал мне шашки, но у меня совсем не было на них настроения.
В квартире пахло лисом. Он провонял собой, кажется, решительно всё. Им пахли полотенца в душе, дурацкие кухонные занавески, моё покрывало и даже чай; этот запах преследовал меня на балконе и в туалете; я открыла все окна нараспашку, но даже это не помогло, потому что улица, кажется, тоже пахла Арденом. Я скормила артефакту крови вдвое больше обычного, и это тоже ничего не изменило.
Нет, мне не дурманило разум. Я прекрасно осознавала, что делаю, я помнила, что всё это решительно мне не нравится, я знала, кто я такая и ради чего так билась все эти шесть лет. Меня не пьянил этот запах, не заставлял делать несвойственные мне вещи и — упаси Полуночь — не влюблял меня, в кого не надо.
Он просто всё время был. И свербел у меня в носу.
Отчаявшись, я даже попросила у мастера Дюме каких-нибудь капель, но колдун, поджав губы, написал, что «не может допустить нанесение вреда моему хрупкому здоровью».
Хрупкому. Подумать только.
У нормальных двоедушников запах пары вызывает ощущение покоя. Пара пахнет домом, пара пахнет теплом, уютом и безопасностью. В особенно плохие дни ты всегда можешь зарыться носом в волосы своего партнёра, дышать им, пропитываться им, и самые жуткие мысли отступят сами собой.
Трис сравнивала своего волчонка с лёгкими наркотиками, — и алхимичка Трис, вероятно, знала, о чём говорила. Внешний мир не то чтобы размывается, но становится не таким ярким, и все твоё внимание сжимается в тоннель, на одной стороне которого ты, а на другой — он. Ты всё ещё осознаёшь реальность, но как будто не до конца, размыто, потому что вся ты сосредоточена совсем на другом.
Я помнила это иначе. Для меня тогда — в тот единственный раз, когда я действительно слышала этот запах — мир был наоборот таким ярким, что слепило глаза. И запах был везде, он ввинчивался в нёбо, дробил череп, выливался из глаз, и в этом не было ничего уютного. Был азарт, было предвкушение, был порыв бежать наперегонки, обхитрить, обыграть, быть сильнее и в конце концов остаться живой.
Но сейчас ничего такого не было. Ни спокойствия, ни адреналина. Наверное, мой артефакт всё-таки работал, и ласка спала спокойным сном, лишь изредка подёргивая ухом.
Запах просто бесил, и от него никак не получалось избавиться.
Арден вернулся к обеду, и к этому времени я вся извелась, издёргалась и спланировала убийство.
— Мастер Ламба передал тебе книги, — весело сказал он, скидывая ботинки и размахивая авоськой с книгами и небольшим нежным букетом. — Оставил закладки, попросил разобраться с… Кесса, а что ты делаешь?
Я замахала на него руками: заткнись и не мешай. Обнюхала рукава, шарф, пальто, бьющуюся венку на запястье.
Арден попытался меня перехватить и промурлыкал в ухо:
— Навёрстываешь упущенное?
— Отвали, — я засунула нос ему в воротник и сосредоточилась. — Чёрт, нет, ты всё-таки какой-то не такой…
— Не какой?
— Тобой провоняла вся квартира, — я всё-таки вынула нос из его одежды, завозилась, вывернулась из рук, старательно проигнорировав в себе что-то женское, что не очень-то хотело выворачиваться. — Я уже заподозрила, что ты могуч и вонюч, как и полагается самцу… но нет, вроде бы всё-таки моешься и пахнешь мылом, пеплом и заклинаниями. Но всё вокруг воняет тобой! Ты что — заболел?
— А, это, — он беззаботно махнул рукой. — Не волнуйся, просто лис пометил углы.
— Ты что сделал?