Семя скошенных трав (СИ)

  
3. Антэ
 
Мы идём босиком по полосе прибоя — я, Кэно, Лэнга, Хао и Иити.
Отмель около Трёх Скал. Наш любимый пляж — кажется, вдалеке виднеется наша Каменная Нерпа: на её носу мы когда-то любили сидеть. И вокруг лучезарное лето, тёплый тихий вечер… только закат рдеет далёким пожаром… или заревом взрывов… но нам нет до этого дела.
Я чувствую себя юным — словно грива только начала отрастать. Я как будто едва перешагнул Межу. Братья и сёстры — такие же юные… не понимаю, почему. Морок, та иллюзия, которую потом не можешь себе объяснить — ведь на нас форма Космической Армады. Одинаковые серебристо-синие комбинезоны, как форма людей — ирония войны. На нас — форма. На всех. Правда, мы босые. Брючины закатаны, ступни лижет прибой.
И все вроде ещё живы, но у Кэно в груди зияют две дыры, а крови почти не видно на синем… и лицо Лэнги тоже заливает кровь, клык выбит — но Лэнга словно не знает об этом. Иити кажется весёлой и живой, но я знаю: она уже мёртвая, она задохнулась. Им — спокойно, не больно.
Больно мне.
Кэно обнимает нас с Хао за плечи — а говорит нам всем, совсем как тогда, в гостинице на Атолле:
— Зачем вам обращаться к Старшим, ребята? Вас же раскидают по Вселенной — и мы потом будем искать друг друга тысячу лет, пока звёзды не окаменеют. Хотите отозваться на призыв? Полетели со мной! Я найду вам дело, вы же — набор необходимых специалистов, клянусь Хэталь! Ну, убеди братву, доктор Хао!
Но Хао смеётся, мотает головой и встряхивает прекрасной гривой. Волосы отражают закат или пожары, горят солнечным пламенем. Хао дёргает Кэно за ухо, как расшалившаяся девочка:
— Ни за что я с тобой работать не буду, и не мечтай! Если бы ты ещё приказал мне покончить с собой — ладно, я хорошо представляю себе, как это делается. Но криокамеры с детьми — нет уж, брат, я не смогу! И не пытайся мне льстить. Ты не станешь меня слушать.
И Кэно делает умильную мину, как когда-то в другой жизни, когда хотел выпросить у Хао кусочек желе из багрянки:
— Не надо бояться, сестричка! Это быстро. Совсем быстро. Хочешь — просто взорвём двигатели? Миг — и мы в Океане, в нашем милом Океане, все вместе…
— Кэно, — вдруг говорю я, — не уговаривай. Я же тебя убью, Кэно, — и чувствую, как у меня закрылись ноздри. Я ныряю куда-то в ледяную чёрную бездну — не воды, а космоса — мёртвого, мёртвого космоса, где вечно будут мотаться безжизненные тела несчастных, у которых уже нет и никогда не будет Океана…
Тогда командир поворачивается ко мне — и я вижу, как кровь течёт у него изо рта.
— Это ничего, Антэ. Я всё понимаю — и тебя понимаю. Ты только не прозевай сигнал, братишка. Слушай космос внимательно, слушай… иначе вам всё равно придётся…
— Антэ, сигнал! — рявкает под ухом Лэнга, но мне хочется остаться дома… дома… на нашем берегу… на нашем пляже, которого уже нет… с друзьями, которых уже нет…
— Нет, Лэнга, не спеши нырять, — бормочу я, цепляясь за сон. — Вглядись-ка в эти небеса. Ты видишь то облако? Судьба, подобно спруту, льёт черноту нам в жизнь…
— Сигнал оповещателя, Антэ! — и Лэнга, не из сна, а настоящий, трясёт меня за плечо. — Люди! Проснись! Нашёл время цитировать Хэгару… ещё Эстэ вспомни!
Просыпаться — мучительно.
Но на мониторах радаров действительно медленно разворачивается тяжёлый ракетоносец людей. За короткий миг моего сна он успел подойти так близко, что его можно в деталях разглядывать в нашей оптике.
Мы — без боеприпасов… Странное слово: «боеприпасы». «Боеприпасы». Язык Атолла, переделанный в язык космической войны… Неважно. Их нет. Но даже будь у нас ракеты — некому вести огонь. Хотя… допустим, Лэнга наверняка умеет наводить ракеты на цель. Но — смысл? Самоубийство руками людей?
Дети. Дети.
Если мы ввяжемся в безнадёжный бой, то наши друзья, наши братья, наши сёстры — зря погибли. Кэно зря погиб. Иити. Нуту. Гиноэ. Хоада. Но хуже всего — что мы своими руками отнимем у детей последний шанс.
Нет уж.
Я тру глаза и рассматриваю ракетоносец.
Уверенного убийцу.
 
Вымпел из трёх цветных полос на его борту объяснил мне, на каком языке с ними говорить. С нами воевали люди, говорящие на трёх языках; их звездолёты, кроме эмблемы Земли, различались прямоугольными знаками: три цветные полосы, красный фон с жёлтыми звёздами, пёстрая смесь множества полосок и белых звёздочек. Я предпочёл бы разговаривать с теми, кто нёс красный вымпел — эти были у своих родичей на подхвате, редко участвуя в активных боевых действиях. Полосатые начали войну. Пёстрые бомбили Шед. Для меня они — абсолютно равное зло.
Но выбора нет.
— Поговори с ними, толмач, — Лэнга присел на корточки у моего кресла, заглядывает мне в лицо снизу. — Скажи, что у нас дети на борту. Твоя способность произносить их невозможные звуки может произвести на них впечатление — и они сумеют осознать смысл сообщения.
— Это плохо, — бормочу я. — Это ужасно, что у нас на борту дети. Потому что детей они жрут. Своих и чужих.
Но я уже проснулся.
Мне пришлось впервые говорить с живым человеческим бойцом.
В этом случае я предпочёл бы расшифровку экспространственных сообщений или других текстов.
Смотреть на этого человека тяжело, а ещё тяжелее — говорить с ним нейтральным тоном. Мне приходилось часто слышать, что у людей-мужчин женственные лица, но я никогда не воспринимал их лица как женственные. Для меня они — детские. Лица детей, в одночасье выросших, даже состарившихся, но не повзрослевших. Лица детей, которые пытаются выглядеть взрослыми.
А вот у этих — лица детей большого роста, умеющих убивать. Готовых убить.
В этом есть что-то глубинно-жуткое.
Я смотрю на человека, на его лицо цвета варёной креветки, на его остриженную гриву и неожиданную густую поросль на подбородке и под носом — и вижу на этом лице, обветренном, в жёстких складках, туповатое и упрямое выражение, как у злого подростка.
Это неестественно.
Я пытаюсь себе напомнить, что есть и другие люди — но мне кажется, что все другие — давно мёртвые. Я чувствую ледяной страх.
Человек равнодушно выслушивает моё сообщение. Он готов убивать; взрослых или детей — ему безразлично. Шансов нет. Мне не стоило мерить людей мерками шедми. Людям всё равно — а может, хуже, чем всё равно. Я часто слышал, даже от них самих, что для их вида нормально убивать собственное потомство, в ситуациях, порой далёких от экстремальных — и решительно не мог себе представить, какие мои аргументы могут помешать людям убить детей чужаков.
На что же нам рассчитывать?
В рубку пришли наши уцелевшие. За Тари неизменным хвостиком семенит Аэти; меня поражает её личико — вот она-то выглядит чрезвычайно взрослой. Неожиданно взрослой. Не по возрасту.
На её губах — ярко-красная краска, посвящение Хэндару. Так девушки-бойцы, собирающиеся мстить, красят губы, потому что у них нет бивней.
Жалость и нежность закрывают мне ноздри.
Удивляюсь, как уцелела её психика. Не представляю, что может чувствовать ребёнок, — чудом спасшийся из огня, убившего наш мир, — осознав, что его теперь хотят убить уже свои взрослые. Это — невообразимая вещь; не понимаю, как не рухнули небеса её души. Но она держит Тари за руку, подходит ко мне, чтобы обнять… В доверии детей есть что-то божественное.
Наш светлячок Аэти.
«Старший Антэ, а командир Кэно хочет убить всех? И меня? Вместе с бельком?» — даже без страха, удивлённо.
Может, её разум и спасло это удивление. И мы — мы ей показали, как смогли, насколько чудовищно и неестественно пытаться убить детей, даже если кажется, что выхода нет.
А Кэно, похоже, хотел умереть.
«Спасибо, малёк… спасибо…»
Не стоит об этом думать.
Человек приказывает мне ждать — и я скриплю зубами от нестерпимости этого приказа, данного врагом. Но больше ничего не остаётся; я сижу и жду, а рядом со мной молча сидят мои выжившие друзья. «Форпост» — льдина, дрейфующая в чёрной пустоте смерти. Я смотрю в пустой тёмный монитор, как в прорубь, и пытаюсь представить, что теперь с нами будет.