Солнечный луч. Чего хотят боги
– Пыталась вспомнить, что знаю о приручении хищников, – ответила я. – Но память молчит. Может, для того воспоминания время еще не пришло.
– Ты много спрашивала о законах, о том, как мы живем, но никогда о животных, – ответил Танияр. – И раз не спрашивала, значит, и зверье в твоем мире тебя не занимало. К тому же ты не любишь охоту, значит, и повадки животных тебе были не нужны. Но ты хороший всадник и много рассказывала про лошадей, потому я говорю, что из всех животных ты больше любила их. И здесь ты ведешь себя так же: тебе не нужны животные, ни дикие, ни домашние, ни их повадки, но с любовью смотришь на Ветра и Малыша опекала. Они единственные, кто тебе любопытен. Ты не вспомнишь того, о чем думаешь, потому что не знаешь.
– Похоже, что ты прав, – усмехнулась я. – Кажется, я больше увлекалась изучением законодательства и юриспруденции, чем повадками животных. Я знаю о тех, кто живет рядом с человеком, вроде кошек или собак, но о коровах и овцах мне лишь известно, как они выглядят, что едят траву и что человек может от них получить. Я никогда к ним не приближалась. Кажется, была в зверинце – это место, где держат животных в клетках, чтобы можно было на них посмотреть поближе, но все мои знания заканчиваются на том, кто опасен, а кто нет. Однако при воспоминании о лошадях мое сердце наполняется теплотой.
– Ты помнишь, как я говорил нужно вести себя в поселении? – спросил каан и, дождавшись моего кивка, продолжил: – Этого достаточно, чтобы не поссориться с кийрамами. А их доверие мы завоюем.
Да, я помнила всё, что говорил мне Танияр. Эта беседа состоялась после того, как я подтвердила желание ехать с ним к соседнему племени. Не совать нос куда не просят, не ходить где вздумается, не приставать с вопросами, если отвечать не хотят. А еще не склонять головы, даже приветствуя. Склоненная голова – это знак подчинения. Держаться нужно только на равных.
– Когда они примут нас, разговаривать будет проще, – сказал мой супруг. – А доверять начнут, когда поймут, что мы готовы дружить и не хотим ни воевать, ни прогонять их. Вот в этом мы и постараемся их убедить.
– Какое место в их иерархии занимают женщины? – спросила я.
– Жена и есть жена, – пожал плечами Танияр. – У кийрамов главный тот, кто сильней. Если жена окажется сильней мужа, то говорить первой будет она, но мы едем к вожаку, а это самый сильный мужчина племени, и телом, и духом. Его женщина будет занята своими делами.
– Но Улбах может к ней прислушаться?
– Это его женщина, и выбирал ее вожак по сердцу, значит, может прислушаться.
– Отправь меня к ней, – подумав, попросила я.
– Ты хотела послушать, о чем мы будем говорить с Улбахом, – напомнил каан.
– Как главное скажешь, так и отправь. К чему жене слушать разговор мужа? Женщины быстро найдут, о чем поболтать, пока мужья ведут важную беседу.
– Хорошая мысль, Ашити, – улыбнулся Танияр. – Так толку будет больше. Но вести себя будешь, как я велел, – строго добавил он, и я заверила:
– Я – сама скромность и вежливость.
– Чем увлечь хочешь?
– Как пойдет, – легкомысленно ответила я.
– Отец с тобой, свет моей души, – с улыбкой произнес каан, и я ответила ему ласковой улыбкой.
Когда мы пересекли границу, я так и не поняла, просто Танияр сказал, что мы уже на землях кийрамов. Обернувшись, я поискала взглядом хоть какую-то веху, которая обозначала бы границу, и ничего не заметила.
– Дерево раздвоенное видела? – спросил Берик, ехавший на полкорпуса саула позади меня. – Это и есть конец наших земель.
– Дерево однажды сгниет или сгорит, или его срубят, – заметила я. – Нужен знак, который даст четкое понимание, что здесь начинаются Зеленые земли. Столб, например. И приграничные разъезды. Кордоны, наконец, крепости. Как вы узнаете, что в пределы тагана вторгся враг? Когда из горящего поселения кто-то выживший прибежит?
– Почему из горящего? Когда чужое войско подходит, вестник из поселения к нам бежит, – ответил каан.
– А пока вы доберетесь, крестьяне оборону держат? И сколько в живых остается? Границу надо охранять, крепости ставить, разъезды пускать. И крепости укомплектовать пограничной стражей. Они и будут первым рубежом обороны. И стены возводить каменные. Пока стенобитные орудия изобретут и катапульты, Зеленые земли будут стоять неприступными и непобедимыми. Надо развивать оборонную промышленность, набирать рекрутов, формировать полки…
– Остановись, – ровно произнес Танияр, и я, опомнившись, посмотрела на него, но в оправдание себе сказала:
– Мы еще не доехали.
– У леса ушей хватает, – ответил супруг. – Половину того, что ты сказала, кийрамы не поймут, даже ягиры не всё поняли, но ты мне обещала. Держи слово.
– Прости, – сдалась я и отвернулась, ощутив стыд.
Я и вправду нарушила слово, данное мужу. Не все мои идеи стоило выносить на всеобщее обсуждение до поры, пока не укрепится положение нового каана и пока люди не начнут принимать перемены, начинавшиеся для них с дружбы с племенами. Курзым с его торговыми рядами – мелочь. Появятся прилавки, Керчун распределит торговцев в новом порядке, и вскоре народ привыкнет, потому что это не перемена, всего лишь небольшая перестройка привычного уклада.
Им предстояло более серьезное испытание – принять жителей племен как равных. Даже лояльные тагайни Зеленых земель относились к другим детям Белого Духа с предубеждением. Кто-то быстро привыкнет к тому, что за границей тагана живут не враги, а добрые соседи, а кто-то откажется принять новую данность и затаит злобу на каана. Но было и кое-что еще. И пожалуй, этим главным была я.
Мои споры с мужем и громкие речи при свидетелях могли привести к выводу: каан говорит моим языком. Отсюда и дружба с племенами, и введение новых порядков. Один брат думал головой матери, второй – жены. И пусть Танияр слушал меня, но делал он все-таки по-своему, однако люди увидят то, что захотят, а не истину. Но если Селек была своей, то я – пришлая. Вот тут и вспомнят опять и зеленые глаза, и появление ниоткуда. И к чему это приведет, предположить было несложно. Архам лучше Танияра. Он обычаи блюдет, дикарей не привечает, чужаков в свой дом не водит. И если кто-то держал с беглецами связь, то вернуться им было недолго. Конечно, ягиры встанут за нынешнего каана, но это кровь и принуждение к подчинению, что породит ненависть. А ненависть – не то, чего мы желали.
Я не смела вредить мужу, потому обещала свои замечания говорить ему наедине. И вот не сдержалась, еще и на землях тех, чью дружбу мы желали заполучить. Там, где слово вожака – закон, а я так громко спорила…
– Проклятие, – прошептала я, отвесив себе мысленных затрещин.
– Ашити, – позвал меня Танияр.
Подняв на него взгляд, я увидела теплую улыбку.
– Прости, – снова сказала я.
– Не сержусь, – ответил каан. – Дома повторишь, о чем говорила. Я тоже не всё понял, – закончил он с усмешкой.
– Я больше не нарушу обещания, – клятвенно заверила я, и инцидент был исчерпан.
А вскоре стали появляться первые срубы. Были они низкими, в человеческий рост, с плоскими крышами, имевшими наклон для стока воды. Никаких садов и огородиков, никаких наличников. Строгие, даже мрачные, как и их жильцы. Они вышли, когда мы проезжали мимо. На лицах не было улыбок, но и попыток задержать нас или напасть тоже. Кийрамы провожали нас взглядами, а после возвращались к своим делам.
Я отметила неброскую одежду серого цвета и полное отсутствие украшений. Волосы женщин были заплетены в косу, головы мужчин полностью выбриты. У детей, что у мальчиков, что у девочек, волосы были обрезаны по плечи. Как когда-то рассказывала мне мама, маленькие кийрамы носили одинаковую длину до момента взросления, после девушки отращивали длинные косы, юноши обривали головы. С этого момента они считались созревшими. Кстати, волосы у них были каштанового цвета, а глаза светло-карими, чем-то и вправду напоминая звериные.
– Когда мы доберемся до поселения? – спросила я, когда мы проехали уже немало одиноко разбросанных домиков.