Солнечный луч. Чего хотят боги

Что до остальных жен Архама, то Хасиль сидела запершись в своих комнатах, а Мейлик хоть и продолжала жить на старом каанском подворье, но больше времени проводила у своей матери. Эчиль говорила, что между собой они общаются по вечерам, когда возвращаются в дом, вторая жена бывшего каана к ним не присоединялась. Поначалу она пыталась установить свои порядки, возомнив, что ее будут слушаться, как слушались Селек. Если мягкая Мейлик еще и могла пойти на поводу, то дочь Налыка сразу припомнила Хасиль метель и прочие выходки. Получив отповедь в ответ, вторая каанша уползла в свою нору и больше ни к кому не лезла.
– Но я за ней приглядываю, – сказала Эчиль. – Она глупая и злая, я ей не доверяю.
Но вернемся к брачным традициям. Помимо готовки, женщины проверяли и иные таланты, какими должна обладать жена. К моему прискорбию, и тут мне похвастать особо было нечем. Хотя носовые платки я все-таки вышила, на большее попросту не было времени. Между предложением Танияра и свадьбой прошла всего неделя. Хвала всем богам, как класть стежки, я помнила, а потому вышила на платках инициалы своих гостий в затейливых вензелях. Дамы полюбовались на мою работу, и Ашит подвела итог:
– Красивый узор.
– Да, – согласились с ней, и этот экзамен я тоже прошла.
Намывать полы меня заставлять не стали, оценили чистоту в доме, уже имевшуюся. Я похвалу приняла, скромно умолчав о том, что всё это дело рук Сурхэм. Последняя светилась довольной улыбкой. Еще бы! Даже Тамалык ела ее блюда и причмокивала от удовольствия, уверенная, что это дело моих рук. Как обстояли дела на самом деле, знали только сама прислужница и моя мама, но и они обе хвалили меня, придерживаясь легенды, хотя Сурхэм еще и лучилась довольством, получая вместе со мной комплименты.
Следующим испытанием должна была стать скотина, что заставляло нервничать, потому что с этой частью местной жизни я вообще еще не сталкивалась, да и сталкиваться не собиралась.
– Может, я на Ветре покажу? – с надеждой спросила я.
– Ветра не подоишь, – расстроила меня Сурхэм, и шаманка с ней согласилась. – Нужны мгизы.
– Они меня забодают, – обреченно решила я.
– Не забодают, – отмахнулась прислужница, – у них рогов нет.
– А лбом могут стену прошибить, – ядовито возразила я.
– Так не со лба же их доить будешь, – резонно заметила Сурхэм.
– Тогда затопчут, – узрела я новую опасность.
– Выберем тебе самую спокойную мгизу, – заверила прислужница. – Научу.
– Она кааншей будет, а не прислугой, – оборвала ее моя мать. – Ашити – моя дочь, а я ее иному учила.
– Так обряд же…
– Покажет себя как хозяйка в доме, и хватит, – подвела итог шаманка, а я поглядела на нее с обожанием. – У Ашити иные заботы будут, вот и посмотрим, как к ним готова.
Так что вместо дойки мгизов я показывала знание заветов Отца, после знание ирэ, затем законов тагана. Женщины пребывали в некотором недоумении, а Ашит слушала с интересом и важно кивала, и еще, пожалуй, Эчиль. Ихсэн просто принимала происходящее как должное. Сурхэм ждала, когда можно будет перейти дальше, а в глазах Тамалык и Эйшен явно читался вопрос: когда пойдем доить мгизов?! Но не дождались.
– А как же уход за скотиной? – не выдержала Тамалык.
– Своих дочерей учи за скотиной ходить, – отмахнулась Ашит.
– Они это получше многих умеют, – едко ответила женщина.
– Значит, будет кому каанше свежего каймыка поднести, – невозмутимо ответила шаманка, и Тамалык замолчала, более не осмеливаясь перечить моей матери.
Впрочем, каанши тоже проходили все традиционные испытания. Всякое могло случиться, а о семье заботиться должна уметь. Я умела говорить и писать на нескольких языках, могла рисовать в силу своих возможностей, танцевать, составлять тезисы и план предстоящих действий, могла составить законы, вести дискуссии, интриговать, но совершенно не умела заботиться о муже, как полагалось жене. Признаться, сознание этого удручало. Мне хотелось быть для своего супруга идеальной во всем. И пусть к мгизам подходить я не собиралась, но расширить свои познания в приготовлении некоторых блюд все-таки решила. Но потом, пока же продолжалось мое приготовление к свадьбе.
 
После проверки моих познаний и готовности к семейной жизни пришло время веселья. В отличие от мужчин мы не покидали дом, зато делали то, чего не делали они, – пили буртан. Немного, только для того, чтобы ощутить легкость и веселье. После этого вечер оживился. Я слушала рассказы женщин об их семейной жизни, о мужьях, о родах и детях. Вы спросите – и что же тут веселого? А то, что они вспоминали забавные моменты и, рассказывая их, заметно приукрашивали для красного словца. Выходило до крайности забавно, и наш смех должны были, наверное, слышать за пределами дома. И постепенно посиделки начали напоминать маленький праздник.
Настал черед песен и танцев. Оказалось, что Ихсэн умеет держать в руках не только иглу, но и калдарын – струнный музыкальный инструмент с длинным грифом и четырьмя струнами. А Эчиль обладала восхитительным голосом, низким и глубоким. Неплохо пела и Тамалык, а Эйшен прекрасно чувствовала ритм и отстукивала его ладонями по столешнице. Нам с Сурхэм осталось танцевать, потому что петь нам обеим запретила Ашит, и я ощутила в прислужнице родственную душу, не имевшую ни слуха, ни голоса. Сама шаманка наблюдала за нашим весельем со стороны, более всего похожая на строгую наставницу, но улыбка все-таки играла на ее губах, и оттого надзор уже не казался суровым. Сколько длился наш девичник, я не возьмусь сказать, но спать мы разошлись, кажется, всё же раньше мужчин.
А утро снова началось с песен, но уже иных. Все женщины остались в доме Танияра, так велела традиция. Им полагалось встать раньше невесты, чтобы подготовить всё необходимое и, разумеется, саму невесту к встрече жениха. Так что проснулась я в окружении всех приглашенных женщин под тягучий и монотонный напев обрядовой песни. В изголовье моей кровати стояла статуэтка Илсым – праматери всего сущего, по левую руку – фигурка Нушмала, по правую – Увтына. Кроме того, горели масляные светильники, распространяя приятный, но несколько въедливый аромат.
Одеяло с меня сняли Ихсэн и Эчиль, Тамалык и Эйшен, взяв меня за руки, помогли подняться с кровати и повели прочь из комнаты, не дав обуться. Мы направлялись к лихуру, где невесту ожидали ее мать и свекровь. И пока мы шли, меня не отпускало чувство, что это действо мне в некотором роде знакомо, будто я в нем уже когда-то участвовала… А спустя короткое мгновение перед внутренним взором появилась черноволосая женщина с голубыми глазами, с которой почти так же снимали одеяло, а после помогали встать с кровати и сопровождали даже в уборную. Но кем была та женщина и какое к ней отношение имела я, для меня осталось загадкой. А еще спустя миг я тряхнула головой, отгоняя досужие размышления, и вошла в лихур.
Ашит приняла меня из рук моего сопровождения, помогла снять ночную рубашку и подвела к углублению, наполненному водой. И когда я опустилась в узкую купель, мать, негромко и напевно приговаривая ритуальные фразы, начала меня мыть. Сурхэм осталась стоять в стороне, пока не принимая никакого участия в омовении. Но когда шаманка, смыв с меня последние следы мыла, отошла, к купели приблизилась прислужница, исполнявшая роль названой матери Танияра и моей свекрови.
Сурхэм протянула ко мне руки, и я, вложив в ее ладони свои, вышла из купели. Теперь в стороне стояла моя мать, а «свекровь» обтирала меня мягким белоснежным полотном. После помогла надеть платье прямо на обнаженное тело, новые туфельки и, взяв за руку, повела обратно в мою комнату. Ашит за нами не последовала. Она не покинула дом, но далее становилась просто гостьей, наблюдавшей за сборами.
В этом и был смысл ритуала. Женщины в последний раз заботились о невесте, словно она всё еще оставалась малым дитя. Мать окунала ее в купель, прощаясь, смывала прежнюю жизнь, и свекровь принимала дочь. Обряд прощания и нового рождения, вот как его можно было назвать. Отсюда и статуэтки духов, которые шаман использовал, помогая в родах, и масло. И далее новая мать заботилась о своей дочери. Вытирала, одевала, подсушивала волосы и причесывала. Помогали свекрови ее родственницы, а женщины со стороны рода невесты более к ней не прикасались.