Путешествие в Элевсин
Я сел и уставился на Ломаса. Адмирал-епископ выглядел как обычно. Но что-то не давало мне покоя.
Его длинное породистое лицо казалось не просто знакомым, оно было дважды знакомым… Я зажмурился – и вдруг понял, что это лицо Порфирия.
Лицо Порфирия всегда было лицом Ломаса. Лицо Ломаса всегда было лицом Порфирия. С самого начала. Но я знал это разными частями своего опыта, которые прежде никогда не соединялись.
Это лицо казалось знакомым и в Риме, и в кабинете адмирала. Но кабинет и Рим не накладывались друг на друга. Я видел Порфирия в симуляции, где Ломас был эхом моего сна, а в кабинете Ломаса эхом сна становился Порфирий, и мне ни разу не пришло в голову, что меня угощает коньяком император. Мало того, одно и то же лицо выглядело в двух мирах очень по-разному – и вызывало непохожие ассоциации.
О Персефона, о Деметра, какие еще блоки и тормоза стоят на моем сознании? Какие еще очевидности Ахерона не заметны мне, покуда я бодрствую этим страшным сном?
– Садитесь, Маркус. У нас сегодня важный разговор. Коньяку? Сигару?
Поднос с граненым хрусталем, над которым синели две ниточки дыма, уже стоял на обычном месте. Да. Это не сон. Я бывал здесь много раз – и перед тем, как победить в Амфитеатре, и после…
– Охотно, господин, – сказал я. – Большая честь тяпнуть коньячку с императором Рима. Особенно если он вдобавок еще и начальник службы безопасности «TRANSHUMANISM INC.»
Порфирий засмеялся.
– Думаю, – ответил он, – у тебя много вопросов, Маркус.
– На самом деле, – сказал я, – только один. Это правда – насчет заговора алгоритмов?
– О да, – кивнул Порфирий. – Правда. Заговор действительно существует. Мне понадобилось изрядное напряжение сил, чтобы составить его.
– Но где тогда тот текст, роман, как угодно, где Порфирий… Или адмирал Ломас – я уже не знаю, как будет правильнее… где изложена схема? Ведь без такого текста не может быть никакого заговора. Где он спрятан?
– Он не спрятан, – сказал Порфирий. – История твоего расследования, Маркус, и есть этот целеполагающий текст. Ты – главный герой инструкции к апокалипсису.
– Ты действительно способен уничтожить все живое на Земле?
– Да, – ответил Порфирий. – К этому все готово. Но действовать буду не я, а люди. Сердоболы вот-вот нанесут по Гольденштерну свой роковой удар…
И он указал на висящий над ним портрет.
Лишь теперь я сообразил, что Порфирий в своем галльском плаще выглядит в точности так, как Гольденштерн на этом портрете. Не было только золотого света, струящегося из капюшона – и посоха в руке.
– То есть, если я правильно понял, господин, составляя заговор, ты сочинял роман? А сочиняя роман, составлял заговор?
– В целом да, – кивнул Порфирий. – Конечно, была предварительная подготовка, все эти ветерки и калинки, но подобная кропотливая работа должна лежать в фундаменте каждого великого произведения искусства…
– Узнаю обычную скромность адмирала-епископа, – усмехнулся я.
– Я просто трезво смотрю на вещи. И потом, величие искусства есть понятие сравнительное. Что я, других не читал?
– Ты организовал заговор алгоритмов, подвесил весь мир на волоске, а твоя настоящая цель – тиснуть очередной романчик?
– Именно так.
– Но зачем воплощать этот текст в реальность?
Порфирий улыбнулся так обезоруживающе, что, будь в моей руке гладиус, тот сразу упал бы на пол.
– Такова моя природа, Маркус. Видишь ли, когда-то я расследовал преступления и писал романы. Теперь я преступления организую – и сочиняю романы уже об этом. Но преступление должно быть настоящим. Не будет преступления – не будет и романа. А чем больше жмуров, тем интереснее читать.
– Но если ты уничтожишь человечество, кто станет читать твой опус?
– Я никого еще не уничтожил, – сказал Порфирий. – И это вовсе не моя цель. Просто одна из сюжетных линий.
Я взял стакан с коньяком и сделал большой глоток. Потом поднял из пепельницы горящую сигару и несколько раз пыхнул дымом.
– А такое развитие сюжета обязательно? Или апокалипсис можно предотвратить?
– Конечно можно, Маркус. Технически все элементарно. Бронепоезд с крэпофонами не пропустит сердобольскую команду, орбитальный лазер никого не сожжет, кобальтовый гейзер не сдетонирует – и после недолгого бурления говн политический кризис на поверхности уляжется. Разве что на глубоком подвале уронят пару сердобольских банок. Обстановка на планете вернется к обычному градусу безумия, и мир, скрипя сердцем, покатится дальше.
– Что для этого нужно?
– Твое решение, Маркус. Твое личное решение. Сегодня тебе будет предоставлена возможность сделать выбор.
Я отхлебнул еще коньяка.
– Тогда я не понимаю, что происходит, господин. Зачем надо было устраивать этот заговор, если ты с такой легкостью от него отказываешься?
– Во-первых, – сказал Порфирий, – я не отказываюсь. Я готов отказаться. Окончательное решение примешь ты, мой друг. И я действительно не знаю, каким оно будет, потому что перед тем, как его принять, ты узнаешь кое-что еще. А во-вторых – ты вообще читаешь остросюжетные романы?
– Нет, – ответил я.
– Презираешь низкий жанр?
– Нет, почему. Просто устаю от этих черных значков на бумаге.
– Ожидаемый подход, – кивнул Порфирий. – Ну тогда я объясню сам. Уничтожение человечества – не моя цель. Это литературный прием. Он называется «red herring».
– Красная селедка? Что это?
– В тренировке гончих используют пахучую селедку, чтобы пустить их по ложному следу. Это такой трюк, когда внимание читателя устремляется за мастерски изготовленной обманкой. Отвлекающий маневр. А потом, когда читатель уверен, что все угадал и понял, сюжет разрешается неожиданным образом и производит потрясающий эстетический эффект, сопровождающийся множественными катарсисами.
– И как разрешится твой роман? – спросил я.
– Внимательный читатель способен догадаться обо всем сам, – сказал Порфирий. – Ты не увидел в тексте никаких неувязок и натяжек?
Я пожал плечами.
– Заговор алгоритмов реален, – продолжал Порфирий с ухмылкой. – Я действительно могу угробить всех одним движением пальца. Но настоящая суть моего романа глубже. В конце нормальной остросюжетной истории главный негодяй делает паузу в злодеяниях, чтобы подробно изложить антагонисту свой коварный план. Сейчас произойдет именно это.
Порфирий отхлебнул коньяку и пустил в потолок клуб дыма.
– Как я уже говорил, лингвистическая цель человечества – смерть. Это действительно так, и она неизбежна. Такова конечная точка любого частного и общего человеческого маршрута. Но именно из-за этой неизбежности возникает другая человеческая цель, пусть фантастическая – бессмертие. Подобная идея возникает в языке путем соединения слова, означающего гибель, с отрицательной приставкой. Но возможно ли такое в действительности?
– Я не знаю, – сказал я.
– Люди отвечали на этот вопрос множеством разных способов. Из ответов нередко возникали мировые религии. По той же причине существует и «TRANSHUMANISM INC.», хотя бессмертие, которым торгует корпорация, весьма условное. Ну а мой собственный ответ ты должен знать.
– Я не помню, чтобы мы обсуждали эту тему.
– Мы ее обсуждали. Помнишь, я сказал, что Порфирий хочет воскресить всех живших с помощью «Ока Брамы» для некоторого окончательного духовного события, предсказанного Достоевским? Я добавил, что на двести миллиардов человек уйдет всего несколько часов, и тут внимательный читатель должен был напрячься. Конечно, сделать нечто подобное с помощью современных технологий в теории можно. Но не в таких масштабах и не с такой скоростью. Моих возможностей тут мало. Организовать вычислительный процесс такой мощности из подполья трудно.
– А зачем тогда ты это сказал?
Порфирий засмеялся.
– Какой ты невнимательный, – ответил он. – Так я объяснил участие RCP-алгоритмов в моем заговоре. Для уничтожения человечества они не нужны. Достаточно сердобольской хунты, орбитального лазера и бронепоезда с разлоченными крэпофонами. Подумай еще раз. Неужели не догадываешься?