Путешествие в Элевсин

– Это сложновато для Маркуса, – сказал Порфирий. – Но я тебя понимаю хорошо. У меня еще одна просьба. Мы хотели перекусить перед тем, как продолжим путь. Угостишь нас?
– У нас на кухне нет ничего изысканного, – ответил Птолемей. – Но если искатели не возражают против простой и грубой сельской пищи… Еще есть немного кислого греческого вина.
– Это будет прекрасно, – сказал Порфирий. – Не так ли, Маркус?
Мы покинули рощу. Птолемей привел нас в дом, состоявший из одного большого помещения с дубовыми балками под потолком. На штукатурке стен не было никакой росписи, даже обычных цветов и фруктов в сельском духе. Мебелью служили деревянные лавки и столы. Здесь размещалась столовая.
Поданный нам обед был прост – каша из пшена, сушеные фиги, салат со свежими оливками, печеная рыба. Но Порфирий уплетал грубую еду как парфянские деликатесы. Мне и самому казалось, что пища ничем не хуже корабельных изысков – а может, и лучше для здоровья.
Птолемей заметил наш аппетит.
– Еду делает вкусной не искусство повара, – сказал он, – а голод.
– Да, – ответил Порфирий. – Это верно. То же, кстати, относится и к женской привлекательности. Когда я служил в Дакии, у нас говорили – не бывает старых селянок, бывает мало цекубы… Цекуба – это вино, бывшее у нас в достатке.
Нам прислуживали две немолодые женщины, похожие на сельских матрон. Одна из них улыбнулась, услышав Порфирия.
– Могу я наставить нашего гостя? – спросила она.
Порфирий недоуменно поглядел на нее, потом на Птолемея.
– Нравы у нас простые, – сказал тот. – Тебе интересно, что скажет эта женщина?
– Выслушаю с удовольствием.
– Ты, друг, ищешь истину, – начала матрона, – но обременен множеством косных мужских привычек, мешающих ее увидеть. Вернее, это не исключительно мужские привычки – они свойственны человеческому уму независимо от пола. Но в мужском поведении они проявляются особенно ярко.
– Какие же это привычки?
– Мы упиваемся тем, что появляется и расцветает. И упускаем из виду подходящее к концу. Так происходит не только с вещами и людьми, но с каждым нашим переживанием и мыслью. Мы бросаем прежнее, устремляясь за новым. Из-за этого люди не видят истинной природы мира, в котором живут. Привычка пожилых сатиров вроде тебя волочиться за молоденькими есть всего лишь одно из проявлений этого проклятья.
Порфирий засмеялся.
– Почему ты говоришь, что это проклятье?
– Потому что оно замыкает человеческий ум в юдоли скорби. Из-за него люди принимают гниющий труп мира за цветущий розовый куст.
– Ну зачем же так, – сказал Порфирий. – Есть цветущий розовый куст. И есть гниющий труп. Это не одно и то же.
– Есть мудрец, – ответила матрона. – И есть простофиля. Простофиля – это тот, кто видит в распускающемся розовом кусте цветение юности. Мудрец – это тот, кто сразу узнает в нем гниющий труп.
– Будь ты помоложе, – не выдержал я, – ты бы сейчас крутила перед нами задом, а не смущала этими речами.
– И это тоже верно, – вздохнула женщина. – Я была мудра не всегда.
Порфирий сделал серьезное лицо.
– Ты права, – сказал он. – Но чтимый мною Гегесий выразил ту же мысль изящнее. Наша жизнь есть связка множества событий, и каждое из них кончается маленькой смертью. Мы не замечаем бесконечной гирлянды смертей, потому что они спрятаны под лепестками цветка, за который выдает себя мироздание…
– Рада, что ты это понимаешь, – ответила женщина.
– Если любиться с пожилыми матронами, – глубокомысленно добавил Порфирий, – постигнешь, каково наше существование на самом деле, гораздо быстрее. Но я никогда не мог выпить столько цекубы.
За такими милыми разговорами мы закончили трапезу, допили вино – и стали собираться в путь. Порфирий на прощание обнял Птолемея, дал матроне два золотых и поблагодарил ее за наставления. Я подумал, что он мог бы и распять ее за «пожилого сатира». Впрочем, это не поздно было сделать и на обратном пути.
Я заметил, что мыслю уже как настоящий придворный.
– Элевсин здесь рядом, – сказал Птолемей, узнав, куда мы направляемся. – Но почему вы не идете к нему по священной дороге из Афин, как делают все паломники?
 
– У нас свой уговор с богами, – ответил Порфирий.
Птолемей склонился в поклоне.
Я хотел спросить, как на его языке называется эта поза и какую из медитаций Плотина он к ней приспособил, но сообразил, что не следует быть слишком язвительным при господине. Птолемей ему, похоже, нравился.
– Удивительные люди, – сказал я, когда мы вышли на дорогу. – И поразительное совпадение – оракул велел нам найти единственного – и мы тут же встретили мистов, обучающих именно этому!
Порфирий покосился на меня.
– Боже мой, Маркус, до чего ты наивен. Неужели ты полагаешь, что это совпадение?
– А что же еще?
– Оракул Дианы и школа Птолемея расположены рядом не просто так. Это как виноградник и давильня. Увидев их рядом, разве ты сказал бы: «О, какое удивительное совпадение! Тут растят виноград, а здесь делают вино!»
– Ты хочешь сказать, господин, что оракул Дианы и Птолемей – сговорившиеся жулики?
– Нет, – ответил Порфирий. – Они по-своему честны и искренне служат богам. Просто честность их изгибается согласно общему течению жизни, а не торчит ему наперерез. Если бы тебе пришлось управлять огромной империей, ты знал бы, насколько ценно первое и опасно второе…
– Может быть, господин. Но как ты можешь, видя этих людей насквозь, говорить с ними так, словно доверяешь им?
– Во-первых, я не вижу их насквозь. Я лишь понимаю, чем они заняты. Если бы я не понимал, я был бы плохим императором. Во-вторых, я им в известном смысле доверяю. Оракул хочет, чтобы мы нашли единственного, а Птолемей искренне верит в то, чему учил Плотин… Разве эти люди злодеи? Разве они учат дурному? А если оракул и Птолемей помогают друг другу выжить, это прекрасно – меньше будет забот у магистратов, занимающихся раздачей хлеба.
Мне не часто приходилось видеть, как работает государственный ум. Это было поучительно.
– Но как быть в том случае, – сказал я, – если некий человек действительно ждет, что боги направят его в важном деле? А оракул посылает его на дружественную давильню, чтобы там из него выжали пару сестерциев.
– Кто именно этот человек? – спросил Порфирий. – Твой родственник? Твой знакомый?
– Это… Это, если ты позволишь мне сказать по-гречески, гипотетический человек. Условный.
Порфирий криво ухмыльнулся и накинул на голову капюшон своего плаща – так, что остался виден только подбородок.
– As my late master used to say, – ответил он по-гречески, – only a jedi deals in hypotheticals [8].
Я догадался, что он намекает на надпись, вырубленную в зале оракула. Но сама игра слов до меня не дошла. Все-таки достойным Порфирия собеседником я не был.
Далеко впереди показался старый бук, за которым начиналась большая дорога. Меня посетила тревожная мысль.
– Постой, господин…
Порфирий остановился.
– Что случилось?
– Если все, кто приходит к оракулу, попадают затем в школу Птолемея, значит, эта часть нашего маршрута известна заранее. Нас может ждать засада – вон у тех кустов удобное место…
Порфирий сразу изменился в лице.
– А вот об этом я не подумал, Маркус…
Признаться, мне было приятно, что при всей мудрости Порфирия в чем-то я могу оказаться прозорливее.
– Думать об этом не твоя забота, господин, а моя… Давай я надену твой плащ и опущу капюшон. А ты пойдешь следом в моей соломенной шляпе и понесешь суму…
Надев плащ, я положил ладонь на рукоять скрытого под ним меча. Мы пошли вперед. Предчувствие меня не обмануло. У дороги ждали четверо. Трое походили на солдат. Четвертым был местный магистрат в одежде всадника.
Солдаты были не из армии, а из ветеранов – об этом свидетельствовали их потертые кожаные латы и ржавые шлемы. Но копья у них были настоящие и весьма острые.