Путешествие в Элевсин

– Понятно. Продолжай.
– Тауроболий мне тоже ведом. Остальное я добавил для красоты, господин, признаю это. Понтифика, Регину и Весту я упомянул всуе…
– Тауроболий? Это когда быков приносят в жертву? Ты правда этим занимался?
– В Испании я убивал быков на арене и тайно посвящал их Митре, чтобы задобрить богов. Ложью эти слова назвать нельзя.
– Ага. Тайно посвящал быков Митре и поэтому стал предводителем могучих святых тайн?
– В делах духа все зависит от дерзновенного устремления к божеству, господин.
– Отлично сказано, друг, отлично… Хорошо, что твоему заклинанию про тауроболий пока не научились наши мясники…
Император засмеялся – уже во второй раз. Хороший для меня знак. Владыки добры к тем, кто их развеселил.
– Так ты жрец, – повторил Порфирий. – Ведомы ли тебе загробные тайны? Только не лги.
– Некоторые ведомы, – ответил я. – Некоторые нет.
Порфирий указал на фреску.
– Посмотри на этот рисунок. Видишь лягушек?
– Да, господин.
– Что ты о них думаешь?
– Это сцена из знаменитой греческой пьесы, – ответил я. – Нарисовано с великим искусством. Что и неудивительно для твоего дома.
– Нет, – сказал император. – Как ты это понимаешь? Кто эти лягушки? И почему они наполовину люди?
– Когда в театре дают Аристофана, господин, лягушками наряжают хор. Я сам видел в Афинах, как их одели в зеленые хитоны и маски, и они квакали свое «брекекекес-коакс-коакс»…
– Возможно, – махнул рукой Порфирий. – Но я не про то, как эту пьесу ставят, а про то, на что она указывает. Быть лягушкой на загробной реке. На реке, отделяющей мир живых от мира мертвых… Интересно, да?
Я не понимал, куда он клонит, и это было тревожно. Когда перестаешь понимать, чего хочет цезарь, уподобляешься мореплавателю, несущемуся в тумане навстречу скалам.
– Как ты думаешь, что эти лягушки едят?
– Что едят? – переспросил я. – Не знаю, господин. Наверно, то, чем вообще питаются лягушки. Всяких мух, жуков.
– Какие жуки на Ахероне? – сморщился император. – Это же загробная река.
В споре с цезарем пуще всего опасайся победы… Дураком показаться не страшно. Наоборот, может выйти большая польза.
– Ну… Это выше моего разумения, господин.
– Все-таки скажи, что тебе кажется.
– Наверное, не настоящие жуки. Не такие, как здесь… А! Понял! Души жуков и мух.
Порфирий довольно засмеялся.
– Ты неглуп, Маркус. То же самое подумал и я. Души насекомых переправляются через Ахерон, а лягушки Ахерона их поедают… Лягушки не в нашем мире, но и не в другом. Они на границе… Хорошее место, правда? Сытное уж точно. Мы все на них работаем. И я тоже.
– Ты, господин? Каким образом?
– Даже прихлопывая комара, я кормлю этих лягушек… Сам римский император прислуживает этим тварям. А уж когда я даю игры или начинаю военный поход…
Порфирий пристально уставился на меня, и мне пришлось поднять глаза, чтобы встретить его взгляд.
– Думаю, – сказал Порфирий шепотом, – что, если с загробной ладьи упадет человеческая душа, они ее тоже запросто сожрут, как полагаешь, Маркус? Ведь душа комара вряд ли сильно отличается от души человека, разнятся только тела…
– Не могу знать этого точно, – ответил я. – Полагаю, что принцепс видит подобные тайны яснее мелкого вавилонского жреца.
– Я тоже не знаю в этой области ничего точно, – сказал Порфирий, – а предполагаю… Представь, Маркус… Может быть, Ахерон – это не совсем река?
– А что тогда, господин?
– Это такая река, – продолжил император, снова прейдя на шепот, – у которой лишь один берег. А другого нет. Только камыши и лягушки. И лодочник врет, что перевозит нас на другой берег, а сам просто отвозит души лягушкам на корм…
– Я не вижу таких глубин, божественный, – ответил я, сделав испуганное лицо.
Особо притворяться мне не приходилось. Когда император говорит о смерти, следует волноваться. Какой-нибудь риторический завиток его речи может потребовать демонстрации, так в Риме умерли многие. Даже если беседуешь с ним наедине, это не спасет. Он ведь уверен, что на него постоянно смотрят боги.
 
– Но это еще не самое страшное, Маркус, не самое страшное… Если в реке водятся лягушки, там могут водиться и хищники крупнее… Как ты думаешь? Лягушкам, скорее всего, достаются только объедки.
– Мне жутко говорить о таких вещах, божественный. Почему ты размышляешь об этом?
– Почему, интересно, об этом не размышляешь ты? – спросил Порфирий. – Ты тоже кормишь этих лягушек. Или тех, кто прячется за камышами…
И он сложил перед собой ладони с растопыренными пальцами, изобразив что-то вроде разинутой зубастой пасти.
– Не я сам, господин. Я лишь подношу им блюдо. Кормит их ланиста Фуск.
– Кормил! – захохотал принцепс. – Кормил! Пока они его самого не съели… Ты ловко сразил его, Маркус. Песком в забрало… Молодец. Почему, интересно, другие бойцы так не делают?
– Фуск был хорошим ланистой, господин, – ответил я. – И опытным воином. Будь он моложе, успел бы закрыться щитом. А чтобы бросить песок в глаза, нужно выпустить из рук оружие. Это рискованный прием, и не для новичков.
– Вот как? Понятно.
– Могу я спросить тебя, господин – зачем ты послал Фуска на арену? Он ведь был полезнее как ланиста.
– По государственным соображениям, – сказал Порфирий. – Ты уверен, что хочешь знать?
Я пожал плечами.
– Двадцать два лучших гладиатора ланисты Фуска – это весьма дорого, Маркус. Обременительно для казны. Кроме того, я давно у него в долгу. А если выставить на арену его самого, казне достанется все, что у него было, поскольку я его законный наследник. Значит, я теперь должен сам себе. Это денежная сторона вопроса, Маркус. Но есть и нравственная сторона.
– Какая, господин?
– Всякий, кто посылает бойцов на смерть, должен быть готов к ней сам. Александр Великий, которого я боготворю, сражался в гуще своих солдат и дважды был ранен. Фуск же наживался на чужой смерти. К тому же он прибегал к наветам и доносам. Боги восстанавливают справедливость. Цезарь лишь их орудие, Маркус.
– Ты говоришь готовыми эпиграммами, господин, – сказал я. – Сам Марциал был бы посрамлен.
Порфирий улыбнулся.
– Ты, верно, хочешь узнать, зачем я устроил это побоище на арене?
– Конечно, господин.
– Долги, с которыми Фуск наконец расплатился – не главное. Воины дрались до смерти, потому что только в этом случае они бьются честно, без хитростей и сговора. Мне нужно было определить самого сильного.
– Зачем?
– Победитель в таком бою стоит целой когорты.
– Императорского приказа ждут десять легионов. Что господину какая-то когорта?
– Верно. Но если рядом будешь ты, мне не понадобится толпа вооруженных людей. Согласишься охранять меня – сделаю тебя римским всадником и богачом. Дам тебе право трех сыновей, даже если их у тебя не будет. А если будут, в достатке проживут не только они, но и их дети.
Такая минута бывает в жизни один раз. Главное здесь не продешевить, потому что после торговаться будет поздно.
Я изобразил на лице мучительное колебание.
– Мало того, – продолжал император, – раз ты и правда жрец, к старости я сделаю тебя понтификом, и ты сможешь добавить к своему титулу имена Регины и Весты. То самое, за что ты был осужден, ты получишь на самом деле… Но не испытывай меня слишком долго.
Дольше молчать не стоило.
– Служить господину – великая честь. Одно его слово уже закон, а если он обещает такие дары, я, конечно, согласен. Но справлюсь ли я?
– Это мы увидим. Я ожидаю, что ты будешь рядом и защитишь меня, когда предадут все остальные.
– У господина есть основания ждать предательства?
Порфирий засмеялся.
– Они у императора всегда есть, – сказал он. – Даже если их нет. Причем, Маркус, если повода для опасений нет – это самое опасное, потому что императоров убивают именно тогда, когда они ждут этого меньше всего.
– Понимаю, господин.
– Сейчас иди, Маркус. Тебя накормят и покажут твое жилище.