Разведка боем (СИ)

— А вот насчет трупной крови, — спросил Игнат. — Трупная кровь, полученная от здоровых людей. Это как понимать?
— Ты бы, Игнат, не немецкие учебники штудировал, а нашего товарища Стручкова. Про трупную кровь у него и написано. Достижение советских учёных, я от себя ничего не добавил.
— Но если человек здоров, почему он стал трупом?
— В тридцатые-то годы? Автомобили появились массово, трамваи пустили. Зазевался человек, переходя улицу, и — под машину.
— Ну, разве что под машину…
В учебную комнату вернулась Гурьева.
— Родила!
— Поздравляю! Но как, Нина? За десять минут?
— Ты, Сеня, не остри. Я звонила. Ленка родила. Девочка, два шестьсот.
Аплодировали все. Ну да, первый ребёнок в группе.
— Восторгами сыт не будешь. Давайте на коляску скидываться! — сказала Лена.
Ну, скинулись. По три рубля. Для студента три рубля — сумма немаленькая. И на коляску хватит.
— Ты, Чижик, тоже три рубля вносишь!
— Три, только три! — и подмигнул немножко.
Нина поняла. Девушки, они только с виду наивные, а так — очень даже сообразительные.
После общей хирургии мы из третьей городской больницы возвращаемся в институт. Исторический материализм важнее ста ракет. Я возвращаюсь, девочки же — в редакцию. Работать.
Едем втроем, без пассажиров.
— Ты, Чижик, что там насчёт трёх рублей запел? — спросила Лиса.
— То и запел, — и я в самом деле запел:
Сегодня обнаружил ровно в восемь,
Что потерял единственный трояк.
Я произнес слова, что произносят,
Босой ногой задевши ночью о косяк
— И что означает это вокальное упражнение? — вопрос Ольги не дал перейти ко второму куплету.
— Именно то, что я спел: до конца жизни я буду беднее на три рубля.
— Чижик и романс о трех рублях, это сильно. А если серьезно?
— А если серьезно, я не хочу играть в доброго волшебника. И вам не советую. Вы уже видели: раз помогли — большое спасибо. Десять раз помогли — принимают как должное. Двадцать раз помогли — почему так мало?
Конечно, я могу дать больше. Например, сто рублей. Могу и дам. Могу и тысячу — но не дам. Человека в сложную минуту нужно поддержать, тем более хорошо знакомого человека. Поддержать, но не брать на содержание. Человек принял решение — человек несет всю ответственность за то, что принял.
— То есть сто рублей ты всё-таки дашь?
— Дам. Но не сам. Через вас. Вы, поди, тоже решили… поддержать? Вам можно.
— А тебе, значит, нет?
— Тебя, Надя, точно не запишут отцом ребенка. А меня очень даже могут.
— Ты думаешь, Ленка способна на это пойти?
— Мать на многое способна пойти ради блага ребенка. Как она это благо понимает. Или родители подскажут. Или отец ребенка. Мол, с Чижика не убудет алименты платить. На суде спросят: поддерживал материально? И если будут свидетели, что да, поддерживал, дал за три, скажем, года, три тысячи рублей, то наш суд, самый гуманный суд в мире, решит: пусть платит. Да что три тысячи, и трехсот хватит. Даже за сотню зацепиться могут. В интересах ребенка, да. И не убудет.
А с Чижика очень даже убудет. Даже не потеря репутации. Просто не хочу и не стану.
И да, сколько там наше государство решило выплачивать одиноким матерям? Двенадцать рублей в месяц? Сто сорок четыре рубля в год, получается. Вот давайте этой суммой ограничимся и мы. Удвоим помощь. Мало? Пусть Ленка требует алименты с настоящего отца. Знаете, то, что она его не называет, тоже заставляет быть осторожным.
— У тебя, Чижик, паранойя. Ты от Фишера заразился, во всём подкопы видишь — сказала Пантера.
— Нет никакой особенной паранойи у Фишера. Америка — полицейское государство, и за Фишером следить могут с пелёнок. Потому что выделяется, потому что мать училась в России, да много причин. Ну, а у меня…
— Ты знаешь, он прав. Раз поможешь, пять поможешь, а потом садятся на шею, и погоняют. Вот как у Чехова с роднёй вышло, — сказала Лиса.
Дело, конечно, не в чеховской родне. У Лисы своя родня. И смотрят они на Надежду, как на дойную корову. Мы-де тебя вырастили, давай, отрабатывай теперь. Больше, больше, еще больше. Братьев нужно поднимать, они-то несчастные, а ты в Америку летаешь, на машине разъезжаешь, то и сё. Тут еще «Поиск» — зарплата Лисы, как исполнительного директора, была больше, чем у всех остальных Бочаровых, вместе взятых. Заметно больше. Проблема, да. Но Лиса справится.
 
Тут мы приехали. В редакцию «Поиска». Девочек я высадил, им работать, а сам поехал в институт. Лекция из числа необязательных — для нас, но я решил послушать. Успел, даже десять минут запаса осталось, заскочить в молочный магазин, что рядом с институтом. В магазине делали коктейль, мороженое с молоком. И калории, и сахара, и просто вкусно. Как раз то, что нужно перед лекцией. И мозгам, и мышцам, и желудку — всем прекрасно.
Я обычно сажусь наособицу, в левый дальний угол Большой Аудитории, и, если лекция интересная, слушал, а нет, так пачкал бумагу поправками ко второму изданию «Моего матча с Фишером». Подошла Наташа Гурьева и попросила принести «Патоморфологию» — книгу, что я привез из Америки. Нужно кое-что посмотреть. Если можно.
— Можно, — ответил я. — Конечно, можно. Интересуешься?
— Мне тему дали на кафедре патанатомии. Закрытую.
— Тогда умолкаю.
— Ну, — она оглянулась. Совсем уж рядом никого, но она снизила голос: — космические исследования. В институт привозят крысок, которые долго пробыли в космосе, и сравнивают изменения в органах по сравнению с контролем. С крысками, оставшимися здесь, на Земле.
— Понятно. То есть непонятно, в чем секрет-то? Дело нужное, интересное.
— Часть крысок в анабиозе. Анабиоз — вот в чем секрет. Только ты никому, пожалуйста.
— Тогда и ты никому. Ни-ни.
Потихоньку народ собрался, началась лекция. Доцент Сидоров читал разно. Иногда бубнил заученный текст, иногда же уходил в дальние дебри, выискивая связь между Парижской Коммуной, восстанием Пугачёва и островом Рапа-Нуи. Тогда его слушали с интересом. А иногда и вовсе вспоминал узника Шлиссельбурга, народовольца, пилота, снайпера, академика Морозова, утверждавшего, что буржуазия фальсифицировала историю, и что весь древний мир с пирамидами, спартанцами и слонами Ганнибала — выдумка попов. Не было никакого древнего мира, а Ганнибал — это искаженный литовский князь Гедеминас, который на самом деле искаженный киевский князь Владимир, который крестил Русь, но не в десятом веке, а в шестнадцатом. Но, конечно, теория Морозова не является общепризнанной. Возможно, лишь причудливая игра ума. Двадцать пять лет Шлиссельбурга, даже и с газетой «Таймс» — штука не простая.
Но сегодня Сидоров был вял, рассеян, и ограничился пересказом учебника. Я думаю, что дело в первитине. То есть в его отсутствии. Его, кстати, собираются запретить вовсе, и что тогда будет с нашими лекциями?
Что-нибудь, да будет.
После перерыва аудитория ополовинилась. Заскучал народ, разбегается.
А я всё думал о тёмной стороне медицины, той стороне, которую затронул в своём реферате Суслик.
Врачебная тайна первоначально, в средние века и раньше (если Морозов не прав, и «раньше» действительно было) касалась не только и не столько сведений о больных. Прежде всего, это была тайна профессии, тайна ремесла. Акушерские щипцы, к примеру, оставались фирменной тайной семейства Чемберленов более ста лет. Составы снадобий тоже были величайшим секретом, недоступным для профанов. И не только были: почему у нас открывали то пенициллин, то стрептомицин, то еще что-нибудь, открытое много раньше? Потому что технология производства являет собой секрет, которым не делятся. Вот и сегодня — анабиоз крысок. Может пригодиться для полетов к далеким планетам, а может для выживания в атомной войне. Тайна! Ну, не такая и тайна, раз её доверяют студентам, но всё-таки… А, главное, зачем для исследования крысок руководство по патоморфологии человека, а?