Разведка боем (СИ)

В конце третьего часа игры я отошёл к специальному столику для перекуса. Очень небольшого перекуса: много есть нельзя, чтобы кровь к желудку не прихлынула, отхлынув от головы. Голова важнее.
Потому всей еды — баночка осетровой икры, пятьдесят граммов. И плитка шоколада «Гвардейский» — не стограммовая, а маленькая, тоже на пятьдесят.
Икру обеспечил простой человек Женя. Сказал, что на работе у матушки поручили снабдить меня продуктами за ради победы над Фишером. Двадцать маленьких пятидесятиграммовых баночек, и четыре — по полкило. И пару балыков. Всё, между прочим, официально. Решением профсоюзного собрания трудового коллектива. И письмо прилагается, так, мол, и так, ты, Чижик, не подведи, а уж питанием мы тебя обеспечим.
Большие банки и балыки я в Америку не повёз. Оставил дома, в холодильнике. В Австрию бы повёз, там у нас друзья. А в Америке… У них и компартии толком-то нет. Вернее, есть, но маленькая. Тысяч десять, на всю Америку. А в Лас-Вегасе ячейка отсутствует, мы узнавали. Лас-Вегас — город особенный. Нет здесь промышленного пролетариата. Ну, и кого мы будем угощать? Буржуев? Перебьются. Мы и водку брать не стали. Из тех же соображений.
Икра, собственно, тоже не роскошь, а прекрасный энергетик. Ленину после ранения прописали икру — и зажило как у святого. Но постоянно и помногу её есть нехорошо — атеросклероз развивается со страшной силой. А во время матча — не только можно, но и нужно. Если возможность такая есть.
Вот я и ем. Запиваю водичкой. Мелкими глотками. И думаю о постороннем. Специально отвлекаюсь от партии. Чтобы увидеть позицию заново. Свежими глазами.
Вернувшись за доску, задумался. Фишер играет хорошо. Очень хорошо. И я не промах. Позиция, в общем, равная. Не то, что решающего, никакого перевеса не видно. Ни за белых, ни за чёрных. Но мы ещё поиграем. Поборемся.
Видно, так же думал и Фишер. Пошел четвертый час игры, пятый, шестой — а мы всё двигали и двигали фигуры. Лавировали. Перешли в сложный эндшпиль: ферзь против ладьи, коня и двух пешек. Ферзь у меня. Одиноко ему без поддержки, моему ферзю, но я видел ничью. Должна быть ничья.
Но предлагать не стал. У Фишера фигур больше, его позиция внешне, для неискушенного зрителя, активнее, он играет белыми, и, главное, он чемпион мира. Потому мне предлагать ничью — выказывать слабость.
А ему можно.
Но не хочет.
Партия уже длилась семьдесят ходов. Восемьдесят. Сто.
Времени у меня было больше. Не на много, но больше. Я видел ничью, и играл на ничью. Фишер тоже видел ничью. Но искал победу. Искать то, что не положил — затратно. По времени. По расходу нервной энергии.
Сто десять ходов. Сто двадцать. Сто двадцать пять. На его часах уже флажок, у меня — пятнадцать минут в запасе.
А ты не опаздывай!
И на сто тридцатом ходу, уже в цейтноте, Фишер обдёрнулся. Не донёс ладью до нужного поля, поставил под бой. Видно, от утомления.
Я её, понятно, цап-царап, ладью-то.
Он побледнел — мгновенно. Как бы инсульт не приключился.
По инерции Фишер ещё сделал пять ходов, в темпе блица, и сдался.
Пожал мне руку. Подписал бланки.
И убежал. Буквально.
Публика загудела.
А Лиса с Пантерой зааплодировали. Сказалось запредельное напряжение, и тут — победа. Вот и проявили эмоции.
Тут же, на сцене, от лица организаторов седовласый джентльмен вручил мне метровый чек. На пятьдесят тысяч долларов.
Публика аплодировала. Думаю, не мне, а пятидесяти тысячам долларов.
Потом пресс-конференция. Две дюжины журналистов задавали вопросы. Стандартные. А я давал ответы. Тоже стандартные. Сказал, что партия протекала в напряженной борьбе. Что дальше борьба будет только нарастать. И особо отметил глубокое понимание шахмат американской публикой. Как не отметить.
В «Дюны» мы возвращались как триумфаторы. Считая, что огни Стрипа сияют для нас.
И правильно.
Если не радоваться победам — чему и когда радоваться?
Авторское отступление: идею мне подала шестая партия последнего матча за звание чемпиона мира между Магнусом Карлсеном и Яном Непомнящим, где до сто тридцатого хода (!!!) на доске стояла теоретическая ничья. Но Непомнящий допустил ошибку — на восьмом часу игры. И проиграл. В пять ходов.
 
Кстати, именно Фишеру шахматы обязаны новой системой учёта времени: каждый сделанный ход добавляет игроку условленную порцию секунд, при «классическом» контроле обычно тридцать. Этот контроль времени так и называется — контроль Фишера. Сегодня он применяется повсеместно. Хотя цейтноты, конечно, остаются. Просто сегодня они другие.
 Глава 6 
 
7 сентября 1974 года, суббота
ВОРОБЬИНАЯ ОХОТА
Первой пришла Лиса. Принесла телеграммы. Ну, как телеграммы: записанные тексты. Их надиктовали из корпункта «Комсомолки». После публикации спецкора Надежды Бочаровой и сообщении о моей победе в первой партии матча в редакцию посыпались телеграммы. От шахтеров, комбайнёров, студентов, военнослужащих, домохозяек, рыбаков…
И пионеров, да. Как без пионеров?
Разнообразные по форме, по содержанию послания сводилось к простому «так держать зпт миша вскл».
Потом пришла Пантера. С телеграммами, посланными в «Правду». Ткачихи, педагоги, медики, моряки, строители, садоводы, почтальоны, нефтяники.
И пионеры, да.
Это называется «всенародная поддержка».
Приятно.
А затем появился Антон. Тоже с телеграммами. Но главное было в другом.
— Звонил Толстой. В Лас-Вегас приехали люди из Jewish Defense League.
— Лиги защиты евреев? — спросила Ольга.
— Именно. Толстой советует быть настороже, из отеля не выходить. Во всяком случае, поодиночке.
— И кого они приехали защищать? — поинтересовался я.
— Кто их знает. Уж во всяком случае, не меня. Русский я. По паспорту, — ответил Антон.
Ну да, по паспорту, конечно. Отец — герой Советского Союза Иван Иванович Кудряшов. А вот мама — Роза Рафаиловна Розенберг. Бывший врач-вредитель. Потому, считает Антон, его и не взяли на физмат МГУ.
А в Чернозёмский педвуз взяли. После армии.
— Тогда — от кого? От кого защищать будут этих неизвестных евреев? И как это может коснуться нас?
Вопросы я задавал риторические. На инструктаже нам о Лиге рассказывали. Да что на инструктаже — маменька рассказывала. Когда Большой Театр на гастроли выезжал в Город Жёлтого Дьявола, им те защитнички гадили изрядно. На представлениях шумели, петарды взрывали, воняли, буквально, какими-то вонялками.
Попортили кровушки. И чего они хотели от Большого, непонятно.
А что полиция? А ничего полиция. Мелкое хулиганство.
— И много их приехало, лигистов? — задала дельный вопрос Лиса.
— Толстой говорил о двух.
— Ну, двое — это пустяки.
— У них могут быть сообщники. Здесь, в Лас-Вегасе.
— Хорошо. Будем знать. Praemonitus, praemunitus.
А сейчас — едем в банк.
Ну, не сразу, но поехали. В большом жёлтом чекере.
В банк мы ехали по делу. Вчера мне дали чек — большой, показушный. А на самом деле — перевели те пятьдесят тысяч долларов на мой счёт в Банк Нью-Йорка. Перед матчем организаторы открыли счёт на мое имя, как без этого. Не наличными же расплачиваться. Мне самому открыть счёт сложно, это только в кино приходишь в банк с мешком денег, и все тебе очень рады. А в Америке не так. Нужно доказать, что деньги — твои. Что заработаны, что с них уплачены налоги. Что-то такое, да. Ну, и нерезиденту, то бишь иностранцу, тоже какие-то препоны ставят.
 
Но не в моём случае. В моём случае с деньгами всё ясно — сколько, откуда, налоги… Прозрачность.
В банке я заполнил необходимые бумажки. О переводе тридцати тысяч долларов на свой счет в «Дойче Банк». Поближе к дому. И взял пять тысяч наличными. Стодолларовыми купюрами.
Наличные выдали без звука. Лас-Вегас, понятно, что людям нужна наличность. Они сюда тратить приехали, а не вкладывать. А уж потом из казино деньги возвращаются в банк. Банк — казино — банк. Экономика Лас-Вегаса.