Любовь без розовых соплей (СИ)

— Не узнала? Серьезно?
— Нет, не припоминаю.
— Ну еще бы. Я тогда еще совсем сопливой девчонкой была, а ты ходила с задранным носом, не замечая пыль под своими ногами, — цедит она с непонятной злостью.
— Полагаю, вы все же обознались, — я отворачиваюсь, чтобы прекратить это неприятное общение, но она придерживает меня за рукав.
— Привет тебе от Володи Мартынова.
Я вздрагиваю от холодка, пробежавшего по спине от звука знакомого имени, и снова поворачиваюсь к ней.
Нет. Мы точно не можем быть знакомы. Я бы запомнила такое яркое лицо.
— Качественный регулярный секс и множественные оргазмы делает женщину красивой. Смотрю, у тебя с этим проблемы. Значит, Володя говорит правду. Он ведь никогда нас не обманывает, да, Ольчик?
Терпеть не могу, когда меня так называют. Просто ненавижу. И только один человек постоянно забывал об этом. Вернее, ему было просто плевать.
Володя. Чертов гуру.
— Ну и как тебе обыватели? Одиннадцать минут вялых фрикций теперь вершина того, что ты можешь получить в постели? Вот и выглядишь старой потрепанной бабой. В свои… сколько там тебе, тридцатник уже есть? А выглядишь… мда...
Сказать по правде, она в чем-то права. Сложно выглядеть на все сто после практически двух недель бессонных ночей, дней, заполненных хлопотами вокруг Дашули, у которой вовсю полезли зубки, и такого количества перелетов туда и обратно за короткое время. Но девушка видит то, что видит — залегшие под глазами темные круги, небрежный пучок спутанных волос и спортивный костюм, мятый после неудобной ночевки в аэропорту в связи с задержанным рейсом.
— Ты не представляешь, как я была рада, когда ты, наконец, свалила из нашего Центра и освободила место любимой его ученицы.
Похоже, «его» она произносит с придыханием и благоговением. С большой буквы. И тут я вспоминаю ее — большеглазую молоденькую девочку, у которой охрана на входе вечно требовала предъявить документы, доказывающие ее возраст. Поля? Юля? Она вечно лезла на глаза лектору, самая первая с готовностью хихикала над его шутками и яростно кивала головой, когда он вещал о ненависти матери к ребенку.
Бедное дитя, чья жизненная ситуация в тот момент полностью соответствовала рассказываемым Володей ужасам.
— Как только ты исчезла с нашего горизонта, он обратил на меня внимание. Приблизил меня к себе. И теперь я, я! а не ты — его незаменимая помощница в научных исследованиях. О-о-очень интересных исследованиях, — ее шепот становится томным, а глаза подергиваются дымкой похоти.
Идущие рядом мужчины словно спотыкаются рядом с ней и оглядываются, скользя взглядом мимо меня и не отрывая от нее жадного, загорающегося чисто мужским, голодным интересом.
Господи, это же и я могла остаться такой — течной самкой, распространяющей флюиды вожделения на всех встречных самцов.
— Володя как-то обмолвился, что в тебе заложен неплохой потенциал. И у него на тебя были грандиозные планы. Которые ты сломала. А я починила.
Ох, глупая девочка, так себе перспектива — быть частью, очередным пунктом чьего-то грандиозного плана. Да только пока на своей шкуре этого не испытаешь, не поймешь.
— Зато меня он научил всему, что надо знать и уметь женщине. Я прямо сейчас могу любого из этих… — она презрительно кивает в сторону массово пускающих на нее слюни мужчин в деловых костюмах, остановившихся неподалеку, — пальчиком поманить, и он через сутки, даже меньше, будет готов ноги мне целовать.
Жуткое, на самом деле, зрелище. И состояние при этом такое же. От него мороз по коже пробирает. Плавали, знаем.
Бр-р-р. Чур меня.
— Кто бы вы ни были и о каком бы Владимире ни говорили, желаю вам удачи в вашей научной деятельности. Надеюсь, в вас осталось достаточно критического мышления, чтобы подвергать сомнению не только прописные азбучные истины, но и новые знания, получаемые из непроверенных источников.
Она только фыркает и с ненавистью выплевывает:
— Я тебя обманула. Никакого привета он тебе не передавал. Он вообще о тебе забыл. Потому что теперь у него есть я!
 
И слава богу, что он обо мне забыл. Надеюсь, навсегда.
Я поудобнее перехватываю спортивную сумку и направляюсь к выходу из аэропорта, а девушка, чье отражение я вижу в огромном стекле, торжествующе смотрит мне вслед.
Наверное, я неправа сейчас.
Наверное, я должна остаться и попробовать поговорить с ней. Объяснить, в какую пропасть она рискует упасть, слепо доверяя каждому слову Мартынова.
Наверное, я должна, как Татьяна, что-то сделать, чтобы спасти эту душу.
Но у меня нет таких навыков, как у Татьяны. А девушка явно зациклена на том, кто много лет подряд убеждает ее в собственной исключительности. И потом, если выбирать между практически незнакомым человеком и тем, за кого ты готов бороться до последнего, то я выберу второе. А за Юлю… за Юлю я буду молиться. Чтобы у нее как можно раньше раскрылись глаза. И чтобы она успела остановиться на самом краю. В шаге от безвозвратной ошибки.
И… за Шона я тоже попрошу вселенную. Попрошу искренне, от всего сердца. Найти покой и умиротворение в этой жизни. Потому что кроме безумия в его глазах я частенько видела тщательно скрываемую застарелую боль. Океан неизбывной горькой боли.
  
Глава 37
 
— Боже, дай мне сил и терпения справиться с этой женщиной, — закатываю я глаза. — Ну объясни мне, бестолковому, почему в джинсах?
— А почему нет? — пожимает плечами эта невыносимая… ух!
— Люль, я все понимаю, ты терпеть не можешь свадьбы и все с ними связанное…
— Просто я считаю, что это глупость несусветная, тратить столько времени, сил и денег на то, что должно быть только между двумя людьми.
— Допустим, я с тобой согласен, — киваю я. — Но разве ты не хочешь, чтобы этот действительно важный в нашей жизни момент хотя бы для нас был… ну, не знаю, торжественным, красивым, запоминающимся?
— Господин мой Громов, каждая секунда рядом с тобой запоминается мне на всю жизнь, — эта хитрая лисица крадется в мою сторону по кровати, совершенно сбивая с толку. И ведь знает, что я ей сопротивляться не могу, зар-р-раза. Но я кремень, да!
— Госпожа моя без пяти минут Громова, отставить соблазне…
Ее поцелуй, как всегда, оглушает, начисто лишая воли и какого-либо желания противиться этим вкусным губам, этим жадным облизываниям-укусам, оставляющим на моей коже желанные следы ее обладания мною. Я горжусь ими, как медалями, завоеванными в трудной битве. В моей жизни не было сражения сложнее, чем то, из которого я вышел победителем. С собственным эго, с мужской гордыней, с бытующими шаблонами и штампами. В моей жизни не было и не будет женщины желанней и слаще, чем моя медноволосая, пламенная сирена, чьи гортанные песни я готов слушать ночи напролет. Я победил в этом бою не только себя, но и ее страхи, сомнения, горечь прошлого и груз так трудно доставшегося ей опыта. И поэтому я готов идти ей на маленькие, крохотные уступки во многих вопросах, которые она считает столь важными для нее.
Не хочешь свадьбу? Ну и ладно.
Хочешь вместо банкета скромный ужин с родителями? Принято.
Не хочешь пышное платье? Пусть будет не пышное. Мне главное другое.
— Скажи мне это, моя сирена.
— Я тебя люблю-хочу-обожаю.
— А чего больше?
— Всего вместе и постоянно, — она обвивает мой торс тонкими руками, что приковали меня крепче любых кандалов. Ее теплое дыхание щекочет шею, вызывая толпу мурашек и непроизвольную сладкую судорогу, пронзающую от макушки до самых пяток.
И ей я сдаюсь моментально, выкинув белый флаг. Сдаюсь не словам и не ощущениям — они лишь слабое человеческое выражение того, что я вижу в ее глазах: доверие, безграничную нежность, гордость за нас, страсть, полыхающую ответным жаром в моей крови, и безбрежную любовь, которой я никак не могу насытиться.
 
Она сверху, как я люблю. Мне нравится смотреть на нее снизу вверх и упиваться видом ее беззащитного горла, на котором бешено бьется пульс. Нравится играть с ее полной грудью — такой щедрой, такой женственной, с призывно торчащими темно-розовыми сосками. Обожаю обхватывать ее за талию, спускаясь жадными ладонями ниже, мять и беззастенчиво лапать округлые ягодицы, плавно двигающиеся и задающие ритм. И я точно знаю, что она почему-то не любит быть сверху, но делает это ради меня. А я буду делать все ради нее.