Воздушная гавань

Диких тварей нельзя приручить. Их нельзя подчинить. Что, собственно, и делает их дикими.
— Они здесь чужаки, и они хотят нас уничтожить, — сообщила Чудачка своей банке. Лицо девушки было изможденным, но говорила она спокойно и сухо. — Нас всех, до единого. Им нет разницы, какое Копье мы зовем своим домом.
— Что ж, — вздохнула Бриджет, — если аврорианцы и впрямь задумали поиграть с этим огнем, ждать недолго. Пламя обожжет их самих.
— Однажды мне приснился весь наш мир, целиком, — сказала Чудачка. Ее усталый взгляд скользнул по лицу Бриджет, прежде чем бессильно упасть. — И этот мир пылал в огне.
Бриджет не ответила, но плечи девушки вздрогнули от внезапного озноба, и она отвернулась еще раз взглянуть на Роуля. Ожидание затягивалось.
  
 
Глава 30
 
КОПЬЕ АЛЬБИОН, ХАББЛ ПЛАТФОРМА, ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР «ЧЕРНАЯ ЛОШАДЬ»
Когда бармен махнул им рукой, Бенедикт отправился за заказанными напитками. Сразу по его возвращении мастер Ферус с явным воодушевлением ухватил свою довольно объемистую пивную кружку и немедленно поднес к губам, чтобы долго от нее не отрываться.
— Боже мой, — покачала головой Гвен. — Я вполне уверена, что настоящий джентльмен не стал бы так набрасываться на выпивку.
Сияя от удовольствия, Ферус опустил кружку и стер пену с верхней губы.
— Ошибки нет, джентльмен не стал бы. Но, к счастью, я избавлен от всех качеств, присущих настоящим джентльменам, а посему могу не забивать себе голову правилами этикета…
Старик помахал бармену опустевшей кружкой и распорядился:
— Еще одну, сэр Бенедикт!
Едва успевший усесться Бенедикт криво улыбнулся старику и, не сетуя, встал вновь, чтобы проделать еще одно путешествие через общий зал таверны и обратно. Вернулся он с двумя огромными кружками, по одной в каждой руке, и обе аккуратно выставил на стол перед Ферусом.
— Вот человек, способный планировать! — обрадовался старый эфирреалист. — Предвидение и предусмотрительность — вот важнейшие черты любого, кто претендует на солидность.
— Я всего-то надеялся успеть попробовать свое пиво прежде, чем опять придется вставать, — сказал Бенедикт и демонстративно прихлебнул из собственной кружки. — Как тебе здешний чай, сестрица?
— Идеально теплый, — ответила Гвендолин, но все равно добавила ложечку меда, размешала и пригубила. Даже остывший чай — все равно чай, слава богу, и этот вкус казался приятно нормальным после всех странностей последних дней. — Мастер Ферус… Подумать только!
Ферус оторвался от второй опустевшей кружки, ловко скрыл кашлем негромкую отрыжку и улыбнулся девушке:
— Да, дитя?
— Я так понимаю, вы отнюдь не беспричинно расправляетесь со своей способностью здраво рассуждать?
Сузив глаза на девушку, старик метнул в Бенедикта проницательно-заговорщицкий взгляд.
— А она мало что упускает, верно?
— Вопреки тому, как ее видят окружающие, совсем мало, — вежливым тоном согласился Бенедикт. — Думаю, ей это нравится: позволять всем и каждому воображать ее слишком поглощенной собой, чтобы замечать происходящее вокруг.
— Лучше уж так, чем выставлять себя унылой посредственностью, как это делает мать, — сказала Гвен. — Я просто не смогла бы заставить себя опуститься так низко.
Ферус яростно закивал.
— Нет-нет, только не это. Не уподобляйтесь ей. — Ухватив покрепче третью кружку, он широко осклабился. — Вообще-то вы совершенно правы, мисс Ланкастер. В моем безумии есть своя логика. Ну… В конкретно этом безумии, так или иначе.
Он сделал хороший глоток из третьей кружки, — но, во всяком случае, не осушил ее одним залпом.
— И в чем же состоит логика? — поинтересовалась Гвен.
— Вы должны хоть чуть-чуть разбираться в наших занятиях, — сказал Ферус, — иначе логика предстанет полнейшей чепухой.
 
— В ваших? Эфирреалистов то есть?
— Именно, — подтвердил Ферус, подавляя новую отрыжку. — Весьма многое из того, чего мы стремимся достичь, происходит, как… по наитию, можно сказать. Мы прикасаемся к силам, присутствие которых не способны чувствовать другие.
— Вы подразумеваете эфир.
Ферус витиевато махнул рукой:
— Это низводит дьявольски сложную концепцию к ее примитивной сердцевине, но сойдет и так. Мы чувствуем эфирные силы. До определенной степени их чувствует большинство людей, только мало кто это осознает.
— Просто не представляю, о чем вы, — призналась Гвен.
— Вообще-то представляете, — не дрогнул Ферус. — Возьмем для примера боевую перчатку, которую вы носите.
— Возьмем.
— Что вы ощущаете, надев ее?
— Ничего особенного, — пожала плечами Гвен. — Кристалл холодит ладонь, но так всегда и бывает.
— Строго говоря, мисс, факты не на вашей стороне, — сказал Ферус. — Если, раздобыв где-нибудь термометр, вы сравните температуру кристалла с температурой своей кожи, обнаружится почти точное совпадение.
Гвен наморщила лоб.
— Уверяю вас, сэр, кристалл довольно холодный.
— А вот и нет, — ответил Ферус. — То, что вы чувствуете, — это эфирная энергия, текущая через кристалл. Но ваши ощущения при этом… когда вы испытали их впервые, ваше сознание растерялось. Живительное местечко, доложу я вам, это самое сознание, — сталкиваясь с досадной неудачей, оно вечно пытается поместить что-то неизвестное в контекст уже знакомых предметов. Значит, по всей очевидности, ваше сознание решило, столкнувшись с этим новым ощущением, что лучше всего будет наклеить на него ярлычок «холод» и заняться другими насущными делами. И вы далеко не одиноки. То, что вы описываете, — лишь один эпизод в наборе самых типичных реакций при прямом воздействии на человека усиленного поля эфирной энергии.
— Кристалл на моей печатке колется, — кивая, сообщил Бенедикт. — Немного щекотно, как бывает, когда уснешь на согнутой руке, а кровь потом начинает возвращаться. Хотя прежде я никогда не слыхал, чтобы это чувство объясняли именно так, мастер Ферус.
— Чепуха какая-то, — сказала Гвен. — Все предметы либо холодные, либо нет, сэр.
— Вот! — вскрикнул Ферус, уставив на девушку указующий перст. — Я и не подозревал, что вы интересуетесь философией! Великолепно!
— Прошу меня простить, — сказала Гвен. — Философия даже не упоминалась.
— Разве? — ответил Ферус. — Вы только что слышали, как сэр Бенедикт подтвердил, что его ощущения при соприкосновении с боевым кристаллом разительно отличаются от ваших собственных. Реальность у нас одна на всех, это правда, — но вы двое воспринимаете ее немного по-разному. Чем старше человек, сдается мне, тем яснее он понимает, что вселенная весьма напоминает собою зеркало, мисс Ланкастер.
— Чем именно напоминает?
— Тем, что она куда сильнее отражает вашим органам чувств вас саму, чем вы, вероятно, думаете.
— Вздор. Если я смотрю на синюю куртку, я и вижу синюю куртку. Причем ее цвет не зависит от того, смотрю я или нет.
— Вот! — повторил Ферус, вздымая палец. — Но предположим, что оттенок, который вам кажется синим, сэр Бенедикт отнесет к разновидности зеленого. Хотя цвет-то один и тот же!
— Но этого же не происходит, — возразила Гвен.
— Откуда вам знать? — парировал Ферус. — Вы можете видеть глазами сэра Бенедикта? Если так, я тоже хотел бы научиться этому трюку.
Гвен несколько раз закрыла и открыла глаза.
— То есть вы уверяете, что такое возможно? Когда я вижу синий, он видит зеленый?
— Вовсе нет. Он тоже видит синий цвет, — сказал эфирреалист. — Но только свой синий цвет. Не ваш.
Гвен нахмурилась. Открыла было рот, чтобы возразить снова, но подумала немного и сжала зубы.
— И если так делает Бенедикт, тогда, наверное, тем же заняты и все остальные?
Бенедикт усмехнулся в свою кружку.
— Согласись, это многое проясняет в особенностях эстетических воззрений Дома Астор.