Охотники на Велеса (СИ)

Его учительница сидела на скамье, подперев голову рукой, и молчала. А что она могла сказать, не выдав себя окончательно?
— Я однажды был в Киеве, — продолжал сказитель, — и видел их главный храм. Вот где величие, вот где настоящая красота. Я не знал, где я стою, на небе или на земле. А мы тут…
— Не огорчайся. Ты очень красиво играешь и поешь, за душу берет, — откликнулась Любава на нотки горечи в голосе Сольмира. — Ничего особенного, я могу и ошибаться, но вдруг именно тебе суждено сочинить для муромцев новые песни? Здесь принято петь странные песни. О том, как летающий огненный змей, огненный дух вообще-то, берет себе в жены человеческую девицу. Насколько же люди должны были стать плотью в ущерб собственному духу, чтобы в своих мечтаниях даже огненный дух заставлять вступать в плотскую связь с девицей. И вообще, сочинил бы ты, что ли, былину о том, как этого летающего змея какой-нибудь человек-герой побеждает. Как какой-нибудь князь, убивает змея-оборотня, спасая, например, жену своего брата. Чем-нибудь после смертного боя заболевает, его исцеляет девица-красавица… Ну и потом дальше целая история… Все естественнее для людей выглядит, чем то, что у вас поют…
— Вышел тюрь-юрь на Калинов мост, — раздался снаружи звонкий голос Дрозда. Он учил очередную попевку. — Вынул тюрь две головы, оловянный нос, конопляный хвост.
— Вот-вот, — поморщился Сольмир, — вот это как раз наше, родное.
Дрозд за окном на выкрикивании попевки не остановился, а попытался подыграть себе на гудке. Сказитель нервно подскочил на лавке и опрометью выскочил во двор.
— Дрозд, прекрати, — разъяренно заявил он мальчику. Тот перестал издавать такие звуки, как будто бы несколько дверей скрипят одновременно, но на разные лады. — Дай сюда гудок.
Через несколько секунд над Новгородским двором полилась пленительная мелодия.
— Ну и ничего особенного, — пробормотал мальчик, — у меня уже почти также получалось.
— А я думал, что это только Любава все время говорит, что ничего особенного. А это у вас общее, новгородское? Но неужели же так плохо у Господина Великого Новгорода с музыкантами? Чего ты сюда приехал учиться? С такими способностями там не нашлось учителей?
Сольмир подрывал и второе их прикрытие, вот ведь, а…
Дрозд обиженно молчал и сопел.
— Я учился, — проговорил он, наконец.
— Я заметил. Неси гусли, что ли. Слышал, что в Новгороде неплохо на гуслях играют.
Любава прислушивалась к разговору, невольно улыбаясь, прочерчивая писалом в покрытой воском дощечке середину из жития Евстафия Плакиды. Начало истории о том, как римский военачальник стал христианином, она опустила. И конец решила тоже опустить.
За окном Дрозд воспроизвел новгородский перебор струн на гуслях.
— Ну это еще куда ни шло, — признал Сольмир, — но гудок — это не твой инструмент. Даже и время не теряй.
Когда сказитель вошел в избу, Любава дописывала текст на последней восковой дощечке. Она подняла глаза. Муромец прислонился к двери и пристально на нее смотрел. Любава невольно опустила глаза.
— Через день пойдем в святилище, — решительно произнес Сольмир, — я завтра договорюсь.
Новгородка промолчала. А что сказать? Она здесь послух князя Ярослава. Это ее основное задание. Чуть скрипнула лавка. Ученик сел, молча пододвинул к себе дощечки с греческим текстом и наскоро просмотрел их.
— Ой, дядько лысый, — пробормотал он, рассеянно дергая себя за кудри, — ничего не понимаю. Что за странная история.
— Что же тут непонятного? — сразу всполошилась Любава. — Мы все слова проходили.
Сольмир бросил на нее все тот же пристальный, изучающий взгляд.
— Объясни. Дело не в словах, а в смысле.
— Чего ты не понимаешь?
— Ну слушай. Итак, внезапно обедневший воевода с женой и двумя сыновьями тайком покидает столицу, не попросив о помощи ни друзей, ни родственников. Ладно, бывает. Почему же он не продал жену и хотя бы одного из сыновей, когда окончательно обнищал?
Любава подняла изумленный взгляд на своего ученика. Тот, пристально глядя ей в глаза, продолжил.
 
— Тем более что его жена была красива, раз какой-то там вождь на нее польстился.
— Они друг друга любили, — тихо произнесла Любава.
— А это правдивое описание, или сказка?
— Это настоящая история, только я убрала начало и конец, — с безудержной честностью, но смущаясь под пристальным взглядом, ответила она.
— Я правильно понял, что военачальник сильно страдал, когда у него сначала лев унес одного сына, потом волк другого? Правильно? Почему он страдал? В его положении в одиночку было легче выжить.
— Ты что думаешь, я это все сама сочинила? — овозмутилась Любава. — Что это все женские сюси-пуси? Это настоящее греческое сказание. И там сказано, что тот воин сначала рыдал, когда у него тот варвар отнял жену, а потом невыносимо страдал из-за потери сыновей. Ясно? — добавила она с вызовом. — Такие вот у них, греков, истории.
Сольмир молча пододвинул к себе следующую дощечку с продолжением и углубился в текст. Там было четким подчерком написано, что началась война, и император принялся разыскивать по всей империи своего непобедимого полководца Плакиду.
— Это-то понятно? — саркастично поинтересовалась Любава, когда ее ученик прочитал по-гречески о разгроме врагов вовремя найденным полководцем. Сказитель молча повел плечами и монотонно дочитал окончание отрывка о том, как Плакида случайно встретил свою жену а чуть позже двух сыновей, которые выросли в одной деревне и подружились, не зная того, что они родные братья.
— Эта встреча произошла через много лет, я понял? Дети успели стать воинами, — осторожно, опасаясь Любавиной гневной вспышки, спросил Сольмир.
— Да, и что тебе опять непонятно?
— Насчет, найденышей, выращенных поселянами, достоверно. Они сблизились, будучи оба чужими, поэтому их и в армию отправили, наверное. Чужих было не так жалко, как собственных сыновей, — осторожно произнес Сольмир. Любава спокойно слушала, — Но почему Плакида радовался встрече с женой? Та-то уже состарилась. Победитель вполне мог жениться еще раз на молодой и красивой.
— А он любил свою жену не за внешность, ясно?
Сольмир усмехнулся.
— Любава, какое начало было у этой неправдоподобной истории? Что это были за люди?
Он смотрел с легкой улыбкой, в которой яснее ясного читалось: мне ли ты не доверяешь, когда я уже так повязан?
— Они были христианами, — сдалась Любава. — Начало истории посвящено тому, как знатный римлянин встретился со Христом и стал Его учеником.
— А конец?
— В конце император узнал, что все они христиане и казнил всю семью за то, что они не поклонялись римским богам.
— Вот это понятно. Наши, кстати, тоже запросто прикончат тех, кто не будет поклоняться здешним богам.
— Значит, если кто кого прикончит, то это нормально, а если кто кого просто любит, да еще и не за внешность, то это сразу недостоверно, да?
— Ну успокойся, Любава. Не просто любит. Недостоверно, если муж предпочитает голодать, но не продает жену. И сыновей. Не смотри на меня так сурово. Разве ты не помнишь, что еще пару месяцев назад здесь все именно так и поступали. Знаешь, сколько вторых и третьих жен, а также детей было выменяно на мешки с зерном в Булгарии? И тут ты мне такие истории переводить даешь. Нарочно что ли?
— Нет, я не подумала, — успокоившись и чуть смутившись, ответила девушка.
— Удивительные у этих греков истории. У нас таких нет.
В том, что это именно так Любава смогла убедиться очень быстро после ухода сказителя. Ростила решила рассказать ей сказку на ночь.
— Один парень как-то встретил дедка в лесу, — задумчиво начала она. — Дедок попросил у парня хлеба. Проголодался, мол, вусмерть. Парень посмотрел, видит, дедок и вправду тощий, ледащий дедок совсем. А у молодца в сумке лежала краюха хлеба. К матери на могилку нес. Ну и пожалел парень дедка ледащего, отдал ему хлебушек. А дедок ему и говорит. Иди, мол, молодец туда-то, там в лесу ель найдешь, молнией обугленную, станешь рядом, скажешь то-то, и выйдет из под ели клад. То, мол, благодарность дедка того. Ну парень и пошел. Нашел он ель, молнией обугленную, стал рядом и произнес слова заветные, дедком ледащим сказанные. И вылез вдруг из-под корней ели обугленной волк, черный-черный, повернулся два раза вокруг себя и превратился в сундучок деревянный, медью окованный. Открыл парень сундучок деревянный, медью окованный, а там злато-серебро, да каменья отборные. Пересыпал парень клад себе в мешок и пошел обратно. Глядь, а дорога завела его на кладбище. И тут, видит он, как из могилы его матери поднялось нечто, женскую фигуру напоминающее, и летит к нему. У-у-у! А хлеба в котомке уже нет! Только клад тот зачарованный. Бросился парень бежать, но не тут-то было. Догнало его нечто, женскую фигуру напоминающее, на плечи взгромоздилось, холодное-прехолодное. Тут парень и сомлел со страху. Упал там же, на кладбище. Там его мертвым на второй день и нашли. И никакого клада зачарованного и в помине при нем не было.