Охотники на Велеса (СИ)

— Я там самый крутой, самый-самый крутой, — восторженно сообщил мальчик Любаве, орудующей в печке длинным ухватом.
— Дядько Тишато, — усмехнулся Негорад, — да в кого он у тебя такой хвастун? И ты без толку лишних слов на ветер не бросаешь. Да и матушка твоя Оллисава лишнего, помню, никогда не сболтнет…
— Любава, я им всем на гудке сыграл, как шмель бабу в избе укусил, все парни просто попадали.
— Дроздик, отойди чуток, как бы я тебя не зашибла нечаянно. Ухват, вишь, какой длинный.
— Покойница моя исключительная женщина была. И выслушает, и приголубит, и затрещину даст, если выпимши притащусь. А случись что серьезное, так всех новгородских баб настроит. А те своим мужьям плешь проедают, мол, уберите грабли от Оллисавина муженька. Нет больше таких женщин на свете. Э-эх! Так что, Дрозд, кончай покойницу позорить. Веди себя потише.
— Дроздик, неси лучше хлеб на стол. Я сейчас горшок со щами поставлю. Подставочку мне под горшок сообразите кто-нибудь. Дядько Тишато, ты почему мой отвар не пил сегодня?
— Да пил я, Любавушка, как же.
— А то я не вижу, что кувшинчик полный.
— Так горький-то отварчик твой.
— Ты как малый ребятенок, дядько Тишато. Конечно, он горький. Зато целебный. На полдня тебя одного оставить нельзя.
Дальнейшее ее ворчание заглушил дружный стук ложек.
* * *
На следующее утро Любава решила, что славный город Муромль уже достаточно протрезвел со времени старостиной свадьбы, и отправилась на рынок. Неторопливо прошла сказочно красивый город насквозь, любуясь резными наличниками, узорчатыми поясами над воротами и калиточками, изящными журавлями над колодцами. Рынок располагался на высоком берегу Оки недалеко от причалов. Солнышко светило, речка внизу сверкала и сверкающими бликами ластилась к причалам, дальний лес на низком противоположном берегу темнел на фоне синего неба, воздух был по-осеннему прозрачен и напоен речной свежестью.
Любава приценилась к продуктам. Зерно было по-прежнему дорого. Но его новгородцы привезли с собой. Мед, рыба и яйца стоили недорого. Мясо недешевое, но во всех видах. И соленое, и копченое, и в живом виде, мычащее и хрюкающее. Всего достаточно. Покупать она ничего не собиралась, потому что для доставки продуктов к их двору сначала нужно было подогнать на рынок телегу.
На обратном пути одинокая покупательница поняла, что недооценила щедрую душу Муромского старосты. Народ протрезвел далеко не до конца. Ее пытались затащить и в проулки и в лазейки в заборе. В одном закоулке Любава даже кинжал достала, иначе парни не отвязывались. Когда она уже прошла половину города, к ней пристал тот красивый песенник, который пел ей величальную песню на свадьбе.
— Как звать-то тебя? — спросила Любава, останавливаясь. Уж очень он тогда красиво играл и пел.
— Сольмир. Может, поговорим?
— Давай.
— Но не здесь же. Пойдем в овин, там тепло.
Он выглядел совершенно трезвым, так же внимательно изучал Любаву, как и она его. И ей же надо было налаживать связи с местным населением. И девушка согласилась. Они забрались на верхний этаж овина, снизу оба этажа прогревала печечка. Из-за ароматных колосьев и трав, запах сушащегося лука не особо досаждал. Любава села на дощатый пол, прислонилась к стене и обняла колени руками.
— О чем говорить хотел?
— Э-э-э, ты же не спешишь, давай для начала выпьем за знакомство, — он протянул ей небольшой изящный кувшинчик, ослепительно улыбнувшись.
Любава не спеша сняла крышечку и поднесла кувшинчик к лицу, осторожно принюхиваясь. Ну и дела! Не доверяя своему исключительно развитому обонянию, потому что в овине так пахло луком, что она вполне могла ошибиться, лекарка сделала маленький глоточек. После чего сомнений не осталось.
— Объясняй мне теперь, Сольмир, зачем ты несчастную девицу обмануть собрался.
— Обмануть? Это сильно сказано.
И даже не покраснел.
— Ничего особенного, конечно, но если это не сонный хмельной напиток, то я не лекарка, а подземный горносталь, — дружелюбно разъяснила Любава.
 
— Это не просто сонный напиток, — слегка смутился Сольмир. — Тебе же приятнее будет. Ну что ты так смотришь? Али не знаешь, зачем парень с девкой в овин забираются.
Об этом как раз наивная Любава и не подумала, когда соглашалась на посещение овина, глядя в голубые глаза под красиво изогнутыми бровями.
И все же.
— Давай рассказывай всю правду. Иначе пойду по городу расспрашивать, всех ли своих девиц Сольмир сначала сонным напитком угощает. Я приезжая новгородка. Мало ли, какие у вас народные обычаи?
Широкоплечий красавец на этот раз сильно смутился и даже покраснел.
— Я же сказал, это не совсем обычный сонный напиток. Ты уснешь и будешь видеть приятные сны.
— Какие сны?
— Откуда я знаю, какие. Что я девица что ли? Но никто не жаловался. Все уверены, что я первый бабник в городе. Никто кроме тебя ничего не заподозрил. А детей никаких, и никто с женитьбой не пристает.
— Ничего, ничего не понимаю, — пожаловалась Любава. — объясни по порядку.
Сольмир помолчал, потом начал, чуть смущаясь.
— Ну ты понимаешь, что если неженатый парень по бабам не ходит, то это ему в позор?
— Поняла.
— А меня эти бабы никогда не привлекали. Я не понимаю… ну одна, ну…
— Ладно, это я тоже поняла, а дальше?
— Ну я сын волхва главного, как-никак, у нас в семье старинные знания сохраняются о зельях всевозможных.
— И?
— Я не хочу сейчас семьей обзаводиться, — повысив голос, резко сказал Сольмир, — я хочу по миру поездить, людей посмотреть, себя показать. Понимаешь? Хочу греческий язык выучить. Ты же из Новгорода? Там все, говорят, грамотные. Я хочу греческие книги читать. Это такой мир! — молодой сказитель отбросил смущение. Поняв, что все равно теперь терять нечего, заговорил свободно о том, что он, наверное, никогда и никому не поверял. — А мне говорят, женись. Оставайся здесь. Паши, паси, торгуй. И появись из-за моей небрежности хоть один ребенок, мне уже не отвертеться.
— Послушай, Сольмир, но ведь ты можешь быть купцом. Будешь ездить по разным странам…
— Поездил уже, — с горечью ответил сказитель. — Дальше караван-сараев нас не пускают. Чтобы выйти нормально во внешний мир нужно знать грамоту, знать языки тех народов, с которыми общаешься. И ведь это нетрудно. Но у нас же убьют любого, кто даже подумает о том, чтобы освоить грамоту. От грамотности, видишь ли, только разрушение обычаев.
— Поняла. И что же ты придумал?
— Я даю женщинам зелье, от которого они не засыпают, а дремлют. И снится им то, что там у них в голове присутствует. Я жду, пока они заснут, глажу по голове, или по ножке там. И ухожу. А они просыпаются, полностью уверенные, что все было как должно. Ни одна еще храбрости не набралась, пожаловаться.
— Сольмир, ты рискуешь. У вас разве нет таких бабок, которые девок от женщин отличают?
— Ты что, Любава! У нас нет таких девок, о которых ты говоришь. Купальская ночь-то на что? Нельзя не пойти на Купалу. Хочешь плодородия земле и деток в семье, пойдешь как миленькая.
— Тогда это еще больший риск. Они же могут сравнить, как это бывает по-настоящему и после общения с тобой, — с бесстрастием совершенной невинности изрекла Любава. Ее собеседник неопределенно хмыкнул.
— Ну, может, я ласковый.
— А-а-а. А ко мне ты чего подвалил?
Только-только разговорившийся Сольмир снова смутился.
— Отец заставил. Он тебя на свадьбе заприметил. Приручай, говорит, девку. А ты сама на себя посмотри, Любава, ты же, как полешек березовый. Вот я и решил привычно с тобой разобраться.
Любава крепко обхватила руками колени, задумавшись над сказанным и над открывающимися возможностями.
 
— Послушай, Сольмир, ничего особенного, но у меня возник план. Хотя я и как полешек березовый, но ко мне ваши муромские парни пристают. А к тебе, наверное, девки. Давай, ты будешь ко мне ходить, греческий язык учить, а все будут думать, что я твоя подруга.