Три минуты молчания. Снегирь

– Которую? – спросил в беседке.
Я вздохнул:
– Да что ж рассказывать, если не нашли. Хорошая была, душу грела.
– Да если б нашли – не заначили, какая б ни была. – Что-то он вспомнил. Лицо сделалось такое мечтательное. – Слышь-ка, тут шотландец один – рокан снимал. Такой свитер у него под роканом! Мечта моей жизни. Ты похвали – может, подарит.
– Так он же мне подарит, не тебе.
– Всё равно приятно. А я бы с тобой на чего-нибудь обменялся.
– Нет уж, просить не буду.
– Зря, момент упускаешь.
Снизу угрюмый спросил:
– Как же ты её потерял? Шов небось курткой затыкали?
– Да вроде того.
Он покачал головой:
– Это бы вам, ребятки, много курточек понадобилось. В трёх местах текли. В трюма набирали, в машину и через ахтерпик.
– Это, значит, к механикам в кубрик с кормы текло?
– Ну!
– Скажи пожалуйста! А мы и не знали.
В беседке ещё спросил:
– Ну, а этот-то, Родионыч – ничо себя вёл? Зверствовал небось, когда поволноваться пришлось?
– Ничего. Когда тонули, смирный был.
– Смирный! – сказал угрюмый. – Волки в паводок тоже смирные бывают, зайчиков не трогают. А как ступят на бережок, так сразу про свои зубы-то вспоминают.
– Может, и так, – говорю. – Всё же он урок получил.
– На таких, знаешь, уроки не действуют.
Я не спорил. Вот уж про кого мне меньше всего хотелось думать, так про этого Родионыча. И отчего-то я всё никак не мог согреться. Хотя вроде на солнышке сидел. Ну да какое уж тут солнышко! Этот, в беседке, и то заметил, что я зубами стучу.
– Ты, парень, прямо как в лихорадке. Ну, натерпелись вы! Сходи на камбуз, там плита топится.
– Кандей неужто встал?
– Ну!
Я уже хотел сходить, но тут к нам катер стал причаливать, с базы. Я от него принял концы.
– Вахтенный! – покричали мне с катера. – Позови-ка там Гракова.
Вот я уже и вахтенным заделался. Но звать не пришлось: Граков мне сам навстречу вышел из «голубятника» – побритый, китель на все пуговки, лицо только чуть помятое с перепоя. За ним вышли кеп, тоже в кителе, и штурмана – Жора и третий. Старпом их провожал – в меховой своей безрукавке – до самого трапа.
И ещё с ними боцман вышел – хмурый, с пятнышком зелёнки на скуле, и чокнутый наш, Митрохин. Оба в пальто, в шапках. Эти-то зачем отчаливали, я так и не понял.
– Как с гостями-то? – старпом спрашивал у Гракова. – С шотландцами…
– Да уж не буди, пока спят. И своим дай выспаться. Вечером их сами на базу свезёте. Только ты приглядывай всё-таки, понял? Не нужно, знаешь ли, этого неорганизованного общения.
Третий помахал старпому с катера.
– Ты теперь-то хоть не шляпь, когда на буксире.
– Оправдывай доверие, – крикнул Жора.
Кеп ничего не сказал, только сплюнул в воду. Катер отчалил. Меня Граков так и не заметил.
Старпом ко мне повернулся сияющий:
– Слышь, вожаковый? Может, всё и обойдётся. – И зашлёпал к себе вприпрыжку.
Отчего же нет? – я подумал. – Конечно, обойдётся, дураков же мы до отчаянья любим. Такой же ты старпом, как я – заслуженный композитор. Политинформации толкать – это ты научился: чего нам империалисты готовят и их пособники, – а поставь тебя на мостик – то курс через берег проложишь, то назад отработаешь не глядя, то даже шлюпку не различишь, какую прежде вываливать. Ещё, глядишь, в кепы выйдешь. Не дай мне, конечно, бог с таким кепом плавать. А другие, кто поспособнее, будут под тобою ходить – вон хотя бы Жора или даже третий. Не понять мне этого никогда.
И холодно мне было зверски. Не так чтобы от воздуха, день-то намечался не морозный, а как-то внутри холодно. Я пошёл на камбуз.
А кандей, оказывается, пирог затеял. Поставил тесто, в кастрюльке крем сбивал – из масла и сахара.
– Для гостей? – я спросил.
– Зачем? Для вас. Ну, и для гостей тоже. Для меня-то вы все одинаковые.
Постепенно бичи повылезали в салон. Потом пришли шотландцы. И мы этот пирог умяли вместе, на радость кандею, с чаем. Жаль только, выпить было нечего, а то б совсем стали родные. Кандей всё печалился:
– Раньше б знать – наливку сотворил бы из конфитюра. И рецепт у меня есть, и конфитюр есть, а вот времени не было – для закваски.
 
Но мы и так пообщались. Каждый себе по шотландцу отхватил – и общались, не знаю уж на каком языке. Васька Буров – тот себя пальцем тыкал в грудь и говорил:
– Вот я – да? – Васька Буров. Такое у меня форнаме и наме. А по должности – так я на этом шипе главный бич, по-русски сказать: артельный. Теперь говори, ты кто? У тебя какое наме и форнаме? Джаб у тебя на шипе какой?
И между прочим, он-то больше всех и выяснил про этих шотландцев.
– Бичи, – говорит, – тут, считайте, одно семейство плавает. Кеп у них – всеобщий папаша. Вот этот, долгий, которому Сеня-вожаковый конец бросал, так он – младший потрох. Вон те два рыжанчика – Арчи и Фил – старшенький и средний. А те – зятья, у кепа ещё две дочки имеются. Один у них только чужой – «маркони», они ему денежками платят, а себе весь улов берут. А судно у них – не своё, владельцу ещё пятьдесят процентов улова отдают как штык.
– Что ж они ему теперь-то отдадут? – спросил Шурка. Очень ему жалко стало семейство.
– А ни шиша. Всё ж застраховано. Они ещё за свою «Пегушку» компенсацию получат. – «Пегушкой» он «Герл Пегги» называл. – И с фирмы ещё штраф возьмут, которая им двигатель поставила дефектный.
Нам как-то легче стало, что не совсем они пропащие, наши шотландцы.
– А нам бичи, знаете, сколько бы премии отвалили, если бы мы ихний пароход спасли? Пятьдесят тыщ фунтов, не меньше.
– Ладно, – сказал Серёга. – Нашёл, чего спрашивать.
– А я разве спрашиваю? Сами говорят.
Старпом всё тёрся около нас, прямо как тигр на мягких лапах, чуть себе ухо не вывихивал, – да мы вроде политики не касались, всё больше по экономическим вопросам.
– А вот вы мне чего скажите, бичи, – Васька Буров говорит. – Как же это получается: за пароход или там за имущество какое – дак деньги платят, а за людей – ни шиша?!
– А ты б чего – взял бы? – спросил кандей.
– Я-то? Нипочём. Я бы и за пароход не взял. А за людей – это уж просто грех. Но ведь другой-то – он бы, может, и взял. Ему не посули заранее – он и пальцем не пошевелит выручить кого.
– Что ж он, хуже тебя? – опять кандей спросил.
– Хуже не хуже, а должно что-то и за людей полагаться. Неуж душа живая дешевле имущества?
– Полагается, да не нам, – сказал Серёга. – Просто ихний министр нашему задолжал. А сколько – это ты никогда не узнаешь.
Шурка сказал:
– Ни хрена не полагается. Одно моральное удовлетворение. Это вроде как субботник.
– Дак на него и ходят-то так, знаешь… пошуметь да посачковать. Опять же – зовут, попробуй не выйди. Не-ет, – Васька Буров всё не соглашался. – Материальный стимул – он большой рычаг. Верно ж, старпом?
Старпом насчёт этого рычага не нашёл чего возразить.
– Вот я и говорю – чего-то ж всё-таки стоит человек. Должен стоить!
– А ничо он не стоит, – сказал Серёга мрачно. – За тебя кто-нибудь поллитру даст? И усохни.
– Башка! Ни о чём с тобой по-серьёзному нельзя…
– Ну, так ведь… – Шурка поразмыслил. – Смотря же – какой человек.
– А! Так, стало быть, цена-то ему всё ж таки есть! Только вот – какая?
Салага Алик прислушивался, голову склонив набок, улыбался, потом сказал, зарумянясь:
– Наверное, надо так считать – во что человека другие ценят… Я так думаю.
Васька подумал и не согласился.
– Вот этот жмот – слыхал? – за меня б и поллитры не дал, а пацанок моих спроси – им за папку любимого и десять мильонов мало будет.
– Ты ж им не просто человек, – сказал Шурка, – ты ж им родитель. Да об чём спор? Кто сколько получает – столько он и стоит.
– У! – Васька сказал. – Ежели так, то старпом у нас четырёх салаг перетянет.
Поглядели мы на старпома нашего, потом – на салагу Алика. Нет, решили молча, так тоже нельзя считать. Салагу мы как-то больше теперь ценили.