Поправка курса (СИ)

— Возвращаясь к сути. Взрослые, здоровые люди заявляют, что одним им ведомы законы экономики. Великий Маркс снял покровы с тайны капитала! Заявлять заявляют, а наладить выпуск газеты не могут. В каждом номере требуют денег. Ещё, ещё и ещё! Вот вы, Савва Тимофеевич, меценатствуете, Алексей Максимович меценатствует…
— А! Так это Пешков проболтался! — перебил меня Морозов.
— Неважно, кто проболтался, важно, что об этом знают те, кому знать бы не нужно. Так вот, денег просят, просят, но всё равно прогорают. Почему? Теория подвела, или люди? В то время как другой Маркс, не Карл а Адольф — выпускает «Ниву» и дает приложением шестнадцать томов Чехова. Бесплатным приложением, заметьте! В результате Антон Павлович зарабатывает хорошие деньги, Адольф Маркс зарабатывает ещё более хорошие деньги, а триста тысяч подписчиков получают собрание сочинений Антона Павловича! Вот она, всепобеждающая практика. Вы, Савва Тимофеевич, сами-то читали эту «Искру»? Вижу, вижу, больше одной страницы не одолели. Думаете, рабочие читают? ага, как же. Очень им интересна фракционная грызня заграничных барчуков, рабочим.
— А что им, по-вашему, интересно, рабочим? — спросил Морозов.
— Синематограф! Вот увидите, Савва Тимофеевич, через пять лет всякий рабочий будет посещать электротеатр раз в неделю! Набираться знаний, ну, и развлекаться, да, не без этого. Право, займитесь электротеатром, это и увлекательно, и полезно в гражданском смысле, и прибыльно.
— Что это вы, господин барон, всё о прибыли да о прибыли? Будто и не барон, а промышленник.
— Каждый барон — промышленник. Организатор производства. Тем мы, бароны, и живы — доходами с хозяйства. Не царским же жалованием.
— Тогда вы должны понимать, что нелегальная газета не может вот так сразу приносить прибыль.
— Может, Савва Тимофеевич, ещё как может! Вот контрабанда — я указал на чай — нелегальна, а прибыль громадная. И потом, кто мешает выпускать легальную газету, а уже с прибыли — нелегальную? Вариантов много. Но куда как проще в каждом номере взывать «спасите!», «помогите!» — и посылать своих эмиссаров потрясти полезных идиотов.
— Кого?
— Это они между собой так называют доноров из промышленников — полезные, мол, идиоты. Дают деньги на свою погибель. Ну, да пусть их, заговорщиков. Пока издают газеты, они безвредны. Хуже будет, когда они позовут на баррикады, резать буржуев.
— Ну, это вы того… преувеличиваете.
— Хорошо бы, Савва Тимофеевич, хорошо бы…
Ушёл Морозов задумчивым. И совершенно забыв о причине прихода, о Марии Андреевой.
Вот она, сила марксизма. Ну, и чай начинает действовать поразительно быстро. Возвращает трезвость мышления.
Я тоже прошел вдоль грибной делянки. То там, то сям проглядывали белые шарики. Дождевики. Позавчера дождик был. Между прочим, дождевик — вкусный гриб. Сейчас погуляю с Булькой, и соберу первый урожай.
  
Глава 15
 
15
14 августа 1904 года, суббота
Ялта
— Здесь будет самое знаменитое место Ялты, — сказал я, указывая на камень, о который споткнулась Мария.
— Ты серьезно? — спросила она.
— Серьезнее не бывает. Я купил этот участок. Все восемнадцать десятин. Отсюда начнётся Город Грёз!
Участок, признаться, был средненький — с точки зрения человека, собирающегося строить жильё. Но у меня были планы иные. Кинофабрика! Павильоны, бассейн, производственные помещения, склады — всё разместится. Со временем.
— И кто будет грезить?
— Весь мир, Мария, весь мир. Санкт-Петербург и Вена, Берлин и Париж, Лондон и Рим! Синематографу принадлежит будущее!
Хочешь ли ты стать частью этого будущего? — и, перейдя с восторженного тона на деловой, добавил: — Суворин пишет, что готов вложить в синемафабрику сто тысяч.
— И этого хватит?
— Для начала вполне. И у меня есть кое-что, и Савва тоже интересуется. Первую фильму начнем снимать через месяц. Так что решайся.
Я опередил Андрееву. Судя по всему, она собиралась именно сегодня вербовать меня в полезные идиоты. Полезные для Партии, понятно. Но я выскочил первым, предложил ей стать дивой электротеатра. Расписал блестящее будущее. Бешеный успех, миллионы поклонников. И вот она в раздумьях. Оставаться ли товарищем Феноменом, снабженцем Партии с неясными перспективами, особенно неясными после того, как главные доноры, Морозов и Пешков, взяли паузу? Или блистать в электротеатре, утерев нос Книпперше? А вдруг она откажется, а в электротеатр возьмут Книппершу? Она пролезет, Книпперша! Через Чехова! Мол, Антуан, мы будем вместе жить в Ялте, ты писать пьесы, я сниматься в наиглавнейших ролях электропостановок!
 
Получится ли что из затеи? Суворин опытный человек, свой театр вел уверенно, крепкой рукой. Электротеатр тоже сможет. Морозов будет деньги давать. Электротеатру, не партии. Партии, он сказал, больше не даст. Хватит. Партия тогда хоть чего-нибудь стоит, когда способна добыть средства к деятельности самостоятельно. Сказал, как отчеканил, видно, долго думал. Ну, а Магель… Странный он, Магель. Не от мира сего. Не в том смысле, что рассеянный прекраснодушный интеллигент, напротив, он словно за гранью волнений и печали. Миллион зарабатывает, словно чай пьет. Равнодушно. И, главное, один! Ни жены, ни детей, ни близких родственников. Такие деньжищи — и без присмотра!
Но Партии денег не даст. Не похож он на тех, кто Партии деньги дает. Какая, спросит, партия? Рабочая? Ну, пусть рабочие и дают. По пятачку каждый рабочий даст — уже капитал. Не даёт рабочий? Ну, значит, не видит в Партии своих. Не верит. Убедительнее нужно работать. Не даст Магель денег, и что тогда? Гордо уйти? Оставить надежды на миллионы? Да что миллионы, будто не видела она миллионов. У Саввы этих миллионов… У Саввы, правда, и жена есть. И родня цепкая, зоркая. Но не в том разница. Оставить надежды на славу? Лучше быть первой в синематографе, чем второй в Художественном! И барон говорит о будущем с уверенностью не мечтателя, а человека дела.
Нет, торопиться не нужно. Нужно посоветоваться с Партией.
Мы вернулись к дороге. Я помог Марии подняться в мотор, затем устроился сам.
— Трогай, Жан!
И Жан тронул.
Моторы сейчас, в девятьсот четвертом, ещё не столь удобны, как десять лет спустя, но мой «Пегас» не уступает комфортом коляске Альтшуллера. Какое не уступает — превосходит! И скоростью, и комфортом, а, главное, «Пегас» есть самодвижущаяся реклама прогресса в целом и синематографа в частности. «Пегас» будет символом ялтинской кинофабрики.
Шофер, Жан Сорель, управлял «Пегасом» уверенно и аккуратно. Натуральный француз, из самого из Парижа. Поступил на службу. Жалование хорошее, плюс доплата за согласие на модификацию второй степени — Россия щедрая душа.
Пятнадцать минут — и мы среди роз. То есть дома. Я дома. А Мария едет дальше. Ей нужно на пароход. В Севастополь. А дальше — в Москву. Закрыть контракты с Московским Художественным Театром — так она говорит. Думаю, не только это, но какое мне, собственно, дело? Я не диктую поступки, лишь открываю возможности.
Сердечно расставшись с Марией у порога (ну, это так говорится — на пороге, на самом деле — у подножки «Пегаса»), я занялся своими делами. Нет, провожать её не нужно — так она просила. Возможно, надеется, что в последний момент появится Пешков? Или другая причина?
Немного скучно без Марии будет. К кошке и то привыкаешь, а тут не кошка, тут актриса всероссийского таланта.
Но что мы знаем о театральных актрисах и актерах? Только охи, ахи и эхи современников. То ли дело синематограф. Смотришь фильм и видишь наяву и Чарли Чаплина, и Мэри Пикфорд, и Веру Холодную. Если получится, то и Марию Андрееву. С Сувориным ли, с Морозовым, а фабрику грёз я на путь поставлю. Важнейшим из искусств сейчас является искусство мечты. Оно, конечно, описание трущоб Петербурга, Москвы и прочих мест привлекает внимание публики, но на самое короткое время. Пешкова читают. Но редко перечитывают. А на любимую синематографическую фильму ходят по десять раз. Деньги — конечно, но куда важнее другое. Люди одеваются так, как в фильме, двигаются так, как в фильме, говорят так, как в фильме (ну, не сейчас, а лет через тридцать), и, главное, ведут себя так, как в фильме. Что покажешь, то и пожнёшь.