Поправка курса (СИ)

— Но ведь…
— Да, никаких чудесных лекарств тоже не будет. Но ваш пример, ваша работа показывает, что и без чудес можно добиться прекрасного результата.
— Ну да, ну да… — и он сел в коляску и укатил, должно быть, к пациентам.
А мы с Булькой остались сидеть.
— Ой, какая милая собачка! — дама лет тридцати пяти, весьма моложавая, стройная и даже спортивная, что редкость для этого времени, остановилась и посмотрела на Бульку. — Можно, я его поглажу?
— Можно, — разрешил я.
Булька тоже.
— Простите, вы тот самый барон Магель? Друг Антона Павловича Чехова?
— Я барон Магель, да. А с Чеховым мы лишь знакомые. Надеюсь, добрые знакомые. Но не более, во всяком случае, пока.
— Но ведь вы с ним недавно путешествовали вместе на роскошной яхте, не так ли?
— Так. Но путешествие даже на самой роскошной яхте не делает ни друзьями, ни врагами. Знакомит, это верно.
— И где сейчас Антон Павлович?
— Думаю, где-то на берегу теплого и ласкового моря.
— И вы не знаете адреса?
— Я многого не знаю.
— Но вас-то знают! Мне ещё вчера о вас рассказали: что вы барон, что вы исцеляете людей, что по ночам вы смотрите в небо и по звездам предсказываете будущее! Это так интересно!
Дама очевидно желала сближения. Во всех отношениях. Но… Но на календаре одна тысяча девятьсот четвертый год. Нравы ещё чопорные. А на дешевую проститутку она не похожа. Серьги с бриллиантами не менее тысячи рублей стоят, я в этом разбираюсь. И одежда — модная, из дорогих. И вообще.
Ну, конечно!
— Мне о вас тоже рассказывали, Мария Федоровна.
— Кто, если не секрет?
— Не секрет, Антон Павлович и рассказывал. Ну, и газеты. Мы в Ялте, читаем газеты, да.
— Но как вы меня узнали? В газетах такие ужасные портреты.
— По студийной фотокарточке. Ваша карточка, та, где вы в роли Ани, стоит у Антона Павловича на столе. Он говорит, что ваша игра спасла его пьесу!
— Ну, это он преувеличивает, пьеса прекрасна, — ответила Андреева, но было видно, что ей приятно.
— Прекрасная пьеса — это не только прекрасный текст. Вот когда её играют прекрасные артисты, тогда и рождается искусство, — продолжал льстить я, льстить топорно, неуклюже, как и полагается провинциальному барону. Но грубая лесть — это как крепкая водка. Кружит голову не хуже тонкого вина.
— И прекрасные режиссеры! — добавила Андреева.
— И режиссеры, — согласился я.
— Вы часто ходите в театр? — спросила Мария Федоровна.
— Последнее время нет. Ялта не театральный город, а до этого я побывал в Африке, там тоже не до театров было. Прежде да. «Глобус», «Лебедь» — но это было давно…
— Вам нужно обязательно побывать в Художественном Театре, — безапелляционно сказала Андреева.
— Видите ли, Мария Федоровна…
— Просто Мария!
— Видите ли, Мария… — и разговор продолжился, как ему и следовало.
  
Глава 14
 
14
31 июля 1904 года, суббота
Ялта
— Кто же там, принц? халиф? сам султан? — спросила Мария, показывая в сторону лечебного флигеля.
Мы сидели в чайном домике и пили, естественно, чай. Нет, не Никитина. Контрабандный китайский. Белый. Мне нравится, и Марию приучил. А то всё кофе да кофе.
Розы цвели и пахли, птички щебетали, пчёлы жужжали, листья шептали, а моря за дальностью слышно не было.
Ничего не доносилось и из лечебного флигеля, спрятавшегося за стеною сирени, уже почти отцветшей, лишь три куста, привезённые когда-то прежним владельцем из Маньчжурии, стойко сопротивлялись календарю. Но да, во флигеле был особый пациент. Из Блистательной Порты. Впрочем, у меня только особые и бывают. Но турецкий — впервые.
Чаепитие в Доме Роз
— Султан? Нет, не султан. Бери выше.
— Кто же может быть выше султана?
— Капитал.
— Неужели капитал выше султана? — сделала наивные глаза Андреева. Знаем, знаем, какая ты наивная. Но виду не подадим.
— В любимой русскому сердцу Франции королей меняли императоры, императоров опять короли, теперь республика — а правил, правит и будет править Францией капитал. Только из-за ширмы. А все эти короли и премьер-министры лишь куклы, бибабо.
 
— Но Турция не Франция!
— А Персия не заграница, — подхватил я.
Мария ходит вокруг да около. Не торопится. Её смущает исчезновение Пешкова. Был донор — и исчез. А Партии нужны деньги, и срочно, срочно! И больше, больше! Можно ли разрабатывать барона Магеля? У него очевидно есть средства, это раз, он интересуется марксизмом и даже виделся с Энгельсом и Лениным, это два, и он одинок, это три. Даст ли барон Магель деньги Партии? Не проверишь — не узнаешь. Алексей Пешков считал, что даст. Что он, Алексей Пешков, сможет убедить Магеля в необходимости поддерживать Партию. Но Алексей Пешков исчез. Может, пошел бродяжничать? Или махнул за границу? Или засел за пьесу или роман, соперничая с Чеховым? Это неважно — пока. Пешков далеко не убежит. Не укроется. Найдут его товарищи. Найдут и спросят, с кем ты, мастер художественного слова. С Партией навеки, или просто сочувствующий попутчик? Или, может быть, уже и не сочувствующий? К меньшевикам подался?
Ещё она не торопится, потому что ей хорошо. Очень хорошо. С каждым днем она чувствует, что молодеет. Подходит к зеркалу и видит, что в самом деле молодеет. Исчезли гусиные лапки у глаз, кожа стала гладкой и упругой, и не только кожа… Этот Магель, говорят, раздобыл молодильные яблоки в своей Африке. Или молодильные грибы? Вдруг правда? Вдруг тот кефир, что он пьёт сам и дает ей на ночь, содержит молодильное начало? Ученые вот тоже… ищут. В простокваше. Но они ищут, а Магель уже нашёл?
— Говорят, это дорого? У тебя лечиться?
— Тебя, Мария, это пусть не тревожит. Тебе лечиться не нужно. Ты здорова.
Мария попросила сделать ей лучеграмму. Прихоть артистки. И сейчас они входят в моду — лучеграммы. Сделали. Новым способом, из двадцать первого века. С минимальной лучевой нагрузкой. Я же не придерживаюсь аутентичности. Снаружи аппарат Сименса одна тысяча девятьсот четвертого года, а внутри — того же Сименса две тысячи сорок третьего. Аппаратмастер Клюге воспринял это как должное. Впрочем, и прежний мод Сименса тоже сохранился.
Ничего страшного в лучеграмме Марии не нашли. Серьезного тоже. Так, пустячки. Курить нужно меньше, а лучше бы вовсе не курить. Тем более в постели. Но передовые женщины не представляют себя без пахитоски и длинного элегантного мундштука.
В общем, дал я ей средство Аф дробь два. Да, в кефире. Ничего драматического, но через месяц она придёт в свой возраст. По меркам нынешнего времени помолодеет лет на восемь, на десять. И нет, ей не нужно принимать это средство ежедневно, одного раза вполне достаточно. А кефир по вечерам — это с целью выработать привычку. Отбивает охоту от пахитосок в постели. Сон, прогулки, трезвость и всё остальное — разве это сложно? Укрепляет здоровье, продляет жизнь безо всяких средств из будущего. Но нет, непременно хочется волшебных пилюль. И чем дороже, тем, значит, сильнее снадобье.
— Говорят, это стоит миллион, — продолжала разведку Мария.
— Что именно?
— Твое лечение.
— Не лечу я никого. Лечит доктор Альтшуллер. А я просто привез из Африки тамошнее народное средство. Чуть-чуть привёз, потому и малодоступное средство. Как бриллианты в пятьдесят карат. Отсюда и цена.
— Значит, у тебя сундучок огромных бриллиантов?
— Не сундучок, а коробочка из-под ландрина. Маленькая, из тех, что гимназистки на пятиалтынный покупают.
— Ну, твоя-то не пятиалтынный стоит.
— Моя не пятиалтынный, нет, — согласился я, но развивать тему не стал. Понимаю, очень хочется Марии узнать размер средств, которыми я располагаю, но не нужно ей этого знать.
Совершенно не нужно.
Мы допили чай, и Мария отправилась к себе. Не в свою комнату, а в свой номер во «Франции». Тут и соблюдение приличий (странные у артисток приличия), и желание независимости и, не исключаю, встречи с теми, о ком мне знать не надобно. Товарищами по Партии, например. А, может, и не по Партии. И даже не товарищами.