Поправка курса (СИ)
И вечером, когда бонна ушла с девочкой готовиться ко сну, а мы в курительной пили вечерний чай. Не портвейн, портвейн был после обеда.
— Должен признаться, господа, — начал я самым обыденным тоном, — должен признаться, что я неспроста затеял недавно разговор о синематографе и электрическом театре.
— Вы считаете, что у синематографа большое будущее, — сказал Суворин.
— Немного не так. Я не считаю. Я знаю, что у синематографа большое будущее.
— Знаете? Откуда?
— Я пришёл из будущего. Некоторым образом.
Чехов рассмеялся:
— Прекрасно! Так и просится в первую главу романа!
— Ну почему же в первую? Можно и в девятую.
— Нет, нет и нет! Читателя нужно завлечь, и делать это следует сразу. С первой фразы. Никаких «мороз крепчал», а сразу обухом по голове: «Я пришёл из будущего».
— Ну, пусть с первой. Вы писатель, вам и перо в руки. Но сути это не меняет. Синематограф еще младенец, но скоро он станет богатырем. И я хочу вам показать этого богатыря.
— Показать? Как?
— Буквально.
— На «Бьюти» есть синематографический аппарат?
— Ещё нет. Но у меня есть, — и я достал из кармана табакерку. Ну, не совсем табакерку, а как бы. УМ. То есть Универсальный Медиаплеер.
— Это — синематографический аппарат?
— Двадцать первого века, да. А теперь — усаживайтесь поудобнее и смотрите. Все вопросы потом.
И я активировал УМ.
Поначалу я хотел показать «Броненосца Потемкина». С музыкой Шостаковича.
Но, поразмыслив, выбрал «Чайку», с Мэйсоном, Рэдгрейв и Симоной Синьоре. Без дублирования — текст-то оба должны знать. Надеюсь.
Конечно, непривычно им. Смена кадра, монтаж, крупный план, средний план, общий план. Ну, так и селянам, в тридцать третьем году увидевшим впервые кино, тоже было непривычно. Но ничего, постигли язык кино.
И эти постигнут.
— И это… — Чехов постепенно приходил в себя.
— Это синематограф. Электротеатр, если угодно.
— И можно будет вот так — смотреть?
— Да. Не выходя из дому. Или выходя. Одному, вдвоем, в огромном зале на сотни и тысячи мест. С бокалом вина или с пакетом попкорна, как угодно.
— Попкорна?
— Лакомства низших классов Северо-Американских соединенных штатов.
— И когда же это будет?
— О, нескоро. Такое — нескоро. Относительно. Но вы определенно доживёте. Если, конечно, вам на голову не свалится кирпич. Но вам, Антон Павлович, кирпич ни в коем случае не угрожает.
— Это занимательно, — медленно проговорил Суворин. — Весьма занимательно. И подтверждает мое предположение о том, что вы, господин Магель — дьявол. Или около того.
— Алексей Сергеевич! Что это вы… — начал было Чехов.
— Когда я говорю «дьявол», я лишь даю определение, не более того. Не осуждаю и не ругаюсь. После вашего чудесного выздоровления я собрал сведения о господине Магеле. Сведения удивительные, — он достал записную книжку зловещего вида. В чёрном кожаном переплёте.
— Барон Магель Петр Александрович служил в Отдельном корпусе жандармов Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии, откуда убыл в январе тысяча восемьсот восьмидесятого года за смертью при исполнении обязанностей.
Через год человек, именующий себя бароном Магелем, объявляется в Женеве, где издает газету «Правда» на деньги сахарозаводчика Генриха Валькенштейна. После роспуска «Святой Дружины» барон Магель уже в Эдинбургском университете, где проходит курс на медицинском факультете, по завершению которого отправляется в антарктическую экспедицию, организованную лордом Уитфордом, где и погибает вместе со всей экспедицией. Уцелело лишь двое участников. Спустя три года его вновь видят в Европе, точнее, в Софии. В числе добровольцев медицинского отряда «Врачи без границ» во время англо-бурской войны едет в Южную Африку, где опять погибает при исполнении обязанностей.
И вот в феврале этого года барон Магель в качестве частного лица прибывает в Ялту, где становится владельцем Дома Роз, пайщиком кефирного заведения Аксельрода и чудотворцем, исцеляющем неизлечимых больных. Удивительно, не так ли?
— Удивительно, — согласился Чехов.
И посмотрел на меня.
— Ничего удивительного, — ответил я. — Обычное дело.
— Что — обычное дело?
— Ошибки канцелярии. Хотя, признаюсь, записи о моей гибели делались отчасти и под мою диктовку. Писарям всегда платят мало, и за скромную мзду они напишут что угодно: что люди ходят на руках, и люди ходят на боках… Но в моем случае это диктовалось служебной необходимостью, которую я, пожалуй, раскрывать не стану.
— Но вы не отрицаете, что служили в Третьем отделении?
— Не служил. А был прикомандирован. Временно. Особым распоряжением. И потому я не ротмистр, а капитан. В отставке, впрочем.
— А потом, в Женеве?
— О Святой… прошу прощения, о Священной дружине вам лучше не знать. Есть тайны, прикосновение к которым убивает.
— А Антарктида?
— Обычное дело. Экспедиция разделилась. Мы, пять человек, исследовали Барьер Росса. Все выжили. Нас спасли аргентинцы — спустя полгода после эвакуации основной экспедиции, того, что от неё осталось. Вудвортса и Дота. И об этом тоже писали, но не так широко. Трагедии звучат громче, чем обычные дела.
— А Южная Африка?
— Жара, насекомые, хищники уродуют трупы. Кто-то распознал в убитом меня. Ошибочка, — я отвечал лениво и немножко небрежно. Мол, мог бы и не отвечать вовсе, но из снисхождения к вашим летам…
— Ну, допустим. Хотя не верю. Раз — случайность, два — редкое совпадения, но три смерти — за этим что-то есть. Но я не в претензии. Пусть вы — путешественник во времени. Так ведь и чёрт, в некотором роде, путешественник во времени. И опять я не в претензии, даже если вы трижды чёрт. Вы исцелили Надю, какая тут может быть претензия. Только об одном прошу — чтобы расплачивался за исцеление я, а не Надя.
— Это так не работает, дорогой Алексей Сергеевич. Мы с вами договоров не подписывали, ни кровью, ни чернилами. И потому расплачиваться не придется ни Наде, ни вам. Это безусловное исцеление, не несущее никаких обязательств. Как там у Гёте? «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Но смею уверить, что я, во-первых, не хочу нового зла. Его вокруг столько — бочками черпай, не вычерпаешь. Зачем мне больше? И, во-вторых, я ни разу не чёрт. Просто — путешественник во времени. Точнее, специальный агент охранного отделения, в народе — охранки. Не царской, нет. Мой шеф по другому ведомству. И он посылает меня во всякие места и всякие времена, куда и когда сочтёт нужным.
— А какое время для вас, так сказать, родное, если не секрет? — спросил Чехов.
— Секрет, Антон Павлович, секрет.
— Но вы, получается, знаете, что с нами будет?
— Нисколечко не знаю. Время — это не железная дорога, где после станции Кузякино непременно следует станция Лизюково. Время — это тысячи и тысячи ручейков, бегущих по водоразделу, и, в зависимости от случая, одна и та же капля может попасть то в Атлантический Океан, то в Индийский. Одним этим разговором я меняю будущее. И своё, и ваше, и вообще. На чуть-чуть, на капельку. Ту самую, что бежит в океан. И она пока не знает, уготован ей Ганг, Дон или вовсе Волга, впадающая в Каспийское море.
— Но что-то вы от нас хотите? Что-то ждёте? — не отставал Суворин.
— Если вы думаете, что я вас вербую в Священную дружину или там в интернационалку, то нет. У меня нет для вас ни заданий, ни поручений, ничего. Вы, повторяю, совершенно ничем мне не обязаны. Да и вообще… Вот вы, Алексей Сергеевич, считаете, что у меня есть на вас виды.
— Да, считаю, — упорствовал Суворин.
— Но ведь исцелил я — если допустить, что это я — не вас, а девочку Надю. Вдруг весь секрет в ней? Может, она станет великим учёным, вроде Марии Склодовской, и принесёт в мир такое, что сделает его другим? Или у девочки Нади родится сын Виктор, который станет великим полководцем и спасёт планету от нашествия марсиан? Как видите, стекляшек в калейдоскопе много, узоров несчётно, потому гадай, не гадай — пустое. Потому вы можете верить мне, можете не верить, но никаких просьб, тем паче требований к вам у меня нет. А если нет, что тут можно сделать?