Одиночество инспектора Уэста. Сатанинский микроб. Покушение на леди

– Нет.
– Ваши ребята в участке знают. Проверьте ее. Леди. У мамы Иды.
– Вы знаете ее?
– Леди? Только по работе.
– По чьей работе? Ее или вашей?
– По моей. Недели две назад она дала мне кое-какую информацию. Господи, как это я сразу о ней не вспомнил? Правда, я никогда не зову ее Леди. Это ей нужно для работы. Ее настоящее имя Марсия. Девочка – первый класс.
– Расскажите о ней.
– Рассказывать-то особенно нечего. Вам нужно все как есть или ее легенда? Короче, рассказывать про Марсию или про Леди?
– И то и другое.
– Ладно. Вот что рассказывает мама Ида. Эта история сделала ей состояние, можете мне поверить. Каждый, кто попадет на Улицу, ищет заведение мамы Иды, а попав туда, хочет иметь дело только с Леди.
– Почему?
– Потому что у мамы Иды богатое воображение. Она выдумала ей легенду. Будто бы Марсия родилась в Италии. Она дочь какого-то итальянского графа, у которого есть вилла на Средиземном море. Во время войны Марсия против воли отца выходит замуж за партизана, который дерется с Муссолини. Прихватывает драгоценностей на десять тысяч долларов и уходит с ним в горы. Представляете: изысканный цветок, девочка, севшая в седло раньше, чем научилась ходить, в компании бородачей в пещере. Однажды во время налета на железную дорогу ее мужа убивают. Человек, принявший командование, заявляет свои права на Марсию, а скоро ее начинают домогаться и остальные головорезы. Как-то ночью она сбегает. Они гонятся за ней по горам, но ей удается уйти. Драгоценности помогают Марсии уехать в Америку. Но, чтобы ее не приняли за шпионку, она должна скрываться. Языка она почти не знает, работу найти не может, и ей приходится идти на панель. Занимается этим и по сей день, но к своей профессии испытывает отвращение. Держит себя как светская дама, и свидание с очередным клиентом для нее все равно что изнасилование. Вот вам Леди и ее история, со слов мамы Иды.
– А на самом деле? – спросил Хейз.
– Ее зовут Марсия Поленска. Родом из Скрэнтона. На панели с шестнадцати лет, умна и хитра, как змея, не без способностей к языкам. Итальянский акцент такая же игра, как и сцены изнасилования.
– Враги у нее есть?
– Что вы имеете в виду?
– Кто-нибудь хотел бы убить ее?
– Пожалуй, все ее коллеги по улице. Но я сомневаюсь, что они пойдут на это.
– Почему?
– Славные девочки. Они мне нравятся.
– Ну, ладно, – сказал Хейз, чтобы что-нибудь сказать. Он встал. – Я пошел.
– Надеюсь, Уиллис меня не забудет? – спросил Доннер.
– Не забудет. Скажете ему о нашем разговоре. Пока, – заспешил Хейз. – Спасибо.
– De nada [12], – отозвался Доннер и откинулся на стену из пара.
* * *
Одевшись и выслушав рассуждения Ригана о доходности бокса, которые тот сопроводил своей визитной карточкой и наставлением не потерять ее, Хейз вышел на улицу и позвонил в участок. Ответил Карелла.
– Уже вернулся? – спросил Хейз.
– Да. Я ждал твоего звонка.
– Ну, что у тебя?
– Хромой Дэнни говорит, что на Улице Шлюх есть проститутка, которую зовут Леди. Возможно, это то, что нам нужно.
– То же самое сказал мне Доннер.
– Хорошо, давай повидаемся с ней. Может, все окажется проще, чем мы думали.
– Может быть. Мне вернуться?
– Нет. Встретимся на Улице. Бар Дженни знаешь?
– Найду.
– Сколько сейчас на твоих?
Хейз посмотрел на часы.
– Десять ноль три.
– К десяти пятнадцати будешь?
– Буду, – ответил Хейз и повесил трубку.
  
Глава 4
 
Ла Виа де Путас – так называлась улица в Айcоле, протянувшаяся с севера на юг на три квартала. С течением лет она не однажды меняла свое название, но профессию – никогда. Переименование совершалось только в угоду очередной волне иммигрантов, и «Улица Шлюх» переводилась на столько языков, сколько есть народов на земле. Профессия же, не менее денежная и доходная, чем предпринимательство, благополучно выстояла под ударами времени, судьбы и полицейских. В сущности, полиция была в известном смысле составной частью профессии. Чем промышляли на Улице, ни для кого не было секретом. Не замечать это было бы все равно, что не замечать слона. Вряд ли нашелся бы в городе даже приезжий, не говоря уже о местных жителях, который не слышал о Ла Виа де Путас и о заведенных там порядках, причем в большинстве случаев горожане получали эти сведения из первых рук, непосредственно на месте действия.
 
Именно здесь древнейшая из профессий ударила по рукам с коллегой помоложе. И каждое новое рукопожатие сопровождалось передачей денежных знаков различного достоинства, дабы Улица могла продолжать свое бойкое дело без вмешательства закона. Однажды Отделу по борьбе с проституцией вздумалось приостановить падение нравов, и сразу же положение восемьдесят седьмого участка усложнилось. Но и тогда полицейские быстро сообразили, что деньжата не обязательно делить на двоих – можно и на троих. Этого добра хватило бы на десятерых и, конечно, глупо было вставать в позу, когда речь шла о таких общечеловеческих вещах, как секс.
Кроме того – и тут уже сказались соображения высшего порядка, – не лучше ли, когда проститутки живут на одной улице длиной в три квартала, а не разбросаны по всему участку? Безусловно, лучше. Преступление сродни материалу для диссертации: коли знаешь, где искать, считай, что полдела сделано.
Полицейские из восемьдесят седьмого знали, где искать... и как не находить. То и дело они заходили перемолвиться словечком с мамами – предводительницами «веселых» заведений. Мама Лу, мама Тереза, мама Кармен, мама Ида, мама Инесс – все это были порядочные мадам, и полицейские хорошо знали, что комиссионный сбор в их пользу не станет достоянием гласности. В знак благодарности они ничего не замечали. Случалось, после обеда, когда клонит в сон и улицы пусты, они заглядывали к девочкам в «будуары», пили с ними кофе, а то и пользовались своим служебным положением. Мадам не обижались. В конце концов, если торгуешь фруктами с лотка, полицейскому всегда перепадает одно-два яблочка, не так ли?
А вот детективы из восемьдесят седьмого редко слышали звон монет, которые переходили от клиента к проститутке, потом к мадам и наконец к постовому. У них была своя жила, побогаче, так зачем же обижать ближнего? Кроме того, они знали, что Отдел по борьбе с проституцией получает свою долю, и не хотели слишком уж крошить пирог, пока пекарня работает исправно. Помня о профессиональной этике, они тоже ничего не замечали.
В среду 24 июля в 10.21 утра Карелла и Хейз решительно ничего не замечали. Бар Дженни был маленькой распивочной на углу Улицы Шлюх. Они говорили о Леди.
– Насколько я понимаю, – сказал Карелла, – нам, вероятно, придется постоять в очереди, чтобы повидаться с ней.
Хейз ухмыльнулся.
– Почему ты не хочешь отпустить меня одного, Стив? У тебя все-таки жена. Мне не хотелось бы тебя совращать.
– Я не вчера родился, – Карелла посмотрел на часы. – Сейчас еще нет половины одиннадцатого. Если нам повезет, мы опередим убийцу на девять с половиной часов.
– Если повезет, – сказал Хейз.
– Ну ладно, пошли.
Карелла помолчал, потом спросил:
– Ты когда-нибудь бывал в подобных заведениях?
– У нас в тридцатом участке было много фешенебельных домов, – ответил Хейз.
– Эти дома не фешенебельные, сын мой. Они самого что ни на есть низкого пошиба, так что, если у тебя есть прищепка, советую зажать нос.
Они расплатились и вышли на улицу. Впереди они увидели патрульную машину, стоящую у тротуара. Рядом, окруженные детьми, двое полицейских разговаривали с мужчиной и женщиной.
– Что-то случилось, – сказал Карелла. Он ускорил шаг. Хейз поспешил за ним.
– Да тише вы! – увещевал полицейский. – Не надо кричать!
– Не кричать? – гремела женщина. – Как я могу не кричать? Этот человек...