Кусочек жизни. Рассказы, мемуары
Наивность Лизы выглядит комично, но эта комичность не делает героиню объектом насмешки. Скорее, это комичность ребенка, наивного и беззащитного перед лицом окружающего его сурового мира — и все же сохраняющего веру в сказки и чудеса.
Одна из актуальных в эмиграции тем — разобщенность русских изгнанников, о которой Тэффи постоянно писала с начала 1920-х годов. В отличие от многих национальных диаспор беженцы из России так и не стали единым целым — отчасти из-за идеологических противоречий, отчасти по причинам социальным, и в любом случае из-за уверенности каждого в своей правоте и нежелания идти навстречу. Впрочем, и здесь находится парадоксальный выход.
В рассказе «Звено» героиням, которые «сразу друг другу не понравились», удается примириться и подружиться, да так, что они «прямо даже друг без друга часу прожить не смогли бы». И все благодаря приехавшей в пансион больной танцовщице. Но объединяет героинь не сострадание к танцовщице, не интерес к ней, а общее желание позлословить по ее поводу.
Тэффи пишет о ненависти, которая объединяет в том случае, если не может объединить любовь: «Связанные звеном ненависти они не то что полюбили друг друга, а простили друг другу недостатки, оправдали их, чтобы не являлись они чем-то разъединяющим». Но мы понимаем, что связывающая героинь ненависть — не настоящая, она ограничивается лишь словами, да и то скорее обидными, чем злыми, а злословие — по крайней мере у Тэффи — не есть зло.
Тэффи очень много делала для объединения людей — и не только своими произведениями, адресованными всем без различия взглядов, достатка и возраста. В парижской эмиграции она стала одной из главных, если не главной объединяющей фигурой, хотя вряд ли кто мог бы предположить такое до революции.
Тэффи никогда не примыкала ни к каким литературным группировкам. Она была «сама по себе». В первые годы творческого пути это мешало: «пробиваться» в одиночку всегда труднее, чем группой. В результате всероссийское признание пришло к ней благодаря сотрудничеству в московской газете «Русское слово», несмотря на то, что жила Тэффи в Петербурге.
Возглавлявший «Русское слово» Влас Дорошевич — «король фельетонистов» — тоже старался ни к кому не примыкать и ни от кого не зависеть. Тэффи вспоминала, как Дорошевич заступился за нее, когда в редакции хотели заставить ее писать злободневные фельетоны. «Оставьте ее в покое. Пусть пишет, о чем хочет и как хочет, — сказал тогда Дорошевич. И прибавил милые слова: — Нельзя на арабском коне воду возить».
Дорошевич сразу отметил исключительность Тэффи — ее таланта, ее стиля, ее взгляда на жизнь. Но он увидел и другое — что Тэффи не готова быть в одном табуне с другими не потому, что она для всех чужая, а потому, что она для всех — своя. Он понял, что произведения Тэффи — если дать ей свободу — найдут отклик у миллионов читателей, а «Русское слово» в лучшие годы выходило именно миллионными тиражами. И Дорошевич не ошибся.
То, что Тэффи оказалась для всех своя, проявлялось не только в творчестве, но и в отношениях с людьми, в том числе с коллегами-писателями. Ее дружбу высоко ценили представители враждующих лагерей. Она регулярно выступала в качестве «хозяйки бала» на всевозможных благотворительных вечерах, которые устраивала эмиграция, и своим умом, обаянием, юмором заставляла забыть о разногласиях и вспомнить о главном: у всех их одна родина.
Круг знакомств Тэффи был огромен — и до революции, и после. Она могла бы написать несметное множество мемуарных очерков — о выдающихся писателях, журналистах, художниках, музыкантах, актерах, режиссерах, ученых, политиках, промышленниках и т. д. — не только о русских, но и иностранных. К примеру, одной из «звезд» авторского вечера Тэффи, который состоялся в Париже 18 февраля 1927 года, была Жозефина Бейкер, знаменитая танцовщица, пользовавшаяся в то время головокружительной популярностью.
Тэффи со многими была в доверительных отношениях, и если к этому добавить ее проницательность, наблюдательность и умение разглядеть суть человеческого характера, то такие мемуары открыли бы для нас много нового. Но Тэффи еще и обладала удивительным человеческим тактом. В одном из своих ранних юмористических рассказов она заключает: «Никто не любит, когда его очень понимают». И она вовсе не стремится, в отличие от целого ряда других писателей этой эпохи, выносить на суд широкой публики чужие секреты, показывать подноготную чужих поступков, «срывать маски» или, напротив, создавать из людей идолов.
Если Тэффи пишет о людях, с которыми ее сводила жизнь, то в воспоминаниях ее могут быть юмор и ирония, но не будет злобы и раздражения. Это вовсе не значит, что она всех любила и ни в ком не разочаровалась, что ее не обижали и не обманывали, что она помнит только хорошее. Нет, Тэффи наверняка не забыла, как пренебрежительно отзывалась о ней в печати до революции Зинаида Гиппиус, как ей отказывали в праве считаться настоящей писательницей другие «серьезные» авторы. Но если она пишет мемуары, то не для того, чтобы сводить счеты, а ради иного — вспомнить что-то хорошее, светлое, значительное или забавное, отдать дань памяти ушедшим.
Несколько выделяется на общем фоне лишь очерк «Распутин», потому что это, скорее, воспоминания не о самом Распутине — двух коротких встреч для полноценных мемуаров маловато, — а об отношении к нему современников, о времени, олицетворением которого для многих стал старец.
В 1920–1930-е годы мемуарные очерки Тэффи в газетах печатались редко. Чаще поводом для них было прощание с недавно ушедшим. Таковы, например, ее очерки о Федоре Сологубе («Рыцарь смерти»), Павле Тикстоне («Первый джентльмен») и Михаиле Кузмине («Река времен»). Они так и начинались — с известия о смерти: «Печальная весть: умер Федор Сологуб»; «Уходят, уходят, уходят… Точно река в половодье смывает их с нашего берега и уносит навсегда. Вот нет больше М. А. Кузмина».
Особняком в этом ряду стоит очерк о Тикстоне — верном спутнике, преданном друге, бесконечно добром человеке, бывшем на протяжении десяти эмигрантских лет фактическим мужем Тэффи, хотя их союз и не был скреплен законом. Когда в конце 1930 года Тикстон тяжело заболевает, Тэффи самоотверженно ухаживает за ним на протяжении пяти лет, до самой его кончины. Как вспоминала об этом трудном периоде ее жизни близкая знакомая Тэффи В. Васютинская: «За стеной ее рабочего кабинета медленно угасал тяжело больной, день и ночь нуждавшийся в ее присутствии, заботах и уходе. И она годами окружала его своей нежностью, бдела над ним неотступно и… писала развлекавшие читателей веселые рассказы». «Устала очень», — признается Тэффи в письмах Буниным. — «Живу я сейчас так тяжело и уныло, что даже смешно. Бедный П. А. уже не может говорить, так что я веду монолог, конечно очень добрый, веселый и занятный. От этого у меня непроходящая мигрень. Какая ужасная штука жалость. Ей совершенно нет границ и пределов. Все кажется, что можно еще отдать что-то. — Ага, стерва! Небось книжку по ночам читаешь, а он читать не может! Нет предела!» [4]
После войны Тэффи подходит к своим воспоминаниям иначе: она задумывает книгу мемуарных очерков — и печатает их в нью-йоркской газете «Новое Русское слово», уже рассматривая как часть единого целого. Сначала книгу предполагалось назвать «Встречи». В начале первого очерка, опубликованного 5 сентября 1948 года именно под этим общим заглавием, Тэффи писала:
«Много интересных людей прошло через мою жизнь. Хочу рассказать о них просто как о живых людях, показать, какими я их видела, когда сплетались наши пути. Они все уже ушли, и ветер заметает снегом и пылью их земные следы.
О творчестве каждого из них писали и будут писать еще и еще, но просто живыми людьми не многие их покажут.
Я хочу рассказать о моих встречах с ними, об их характерах, причудах, дружбе и вражде. Я расскажу об А. Н. Толстом, о Куприне, Ленине, Гумилеве, Бальмонте, Репине, Саше Яковлеве, Зинаиде Гиппиус, Кузмине, Сологубе, Мережковском, Фондаминском, Матери Марии, Цетлине и о других ушедших, что вспомнится. Как все они жили-были в тот отрезок времени, который мы в какой-нибудь мере провели вместе».