Кусочек жизни. Рассказы, мемуары

— И напрасно, — продолжал дантист. — Если играть благоразумно, можно постоянно немножко выигрывать. Не надо только самому ходить на скачки. Там вы не удержитесь, зарветесь, либо струсите и не поставите, сколько нужно. Лучше всего купить билет в бистро, а если верите в свою звезду, то прикажите весь выигрыш с первой лошади — если, конечно, она возьмет — перенести на следующий заезд, а если и там возьмете, то весь выигрыш перенести на третью лошадь. Наметить, значит, трех лошадей и попытать счастья. Не закрывайте ротик. Чем вы рискуете? Десятью франками, а если выиграете, то возьмете несколько сот.
— А-а-а! — заволновалась Катя и закрыла рот. — Неужели несколько сот? Ради Бога, научите — где и как?
— Прополощите! — спокойно отвечал дантист. — Нужно по газетам выбрать себе лошадей, пойти в бистро, где продаются билеты, — потерпите, я сейчас — и очень просто купить себе билет. На другое утро посмотрите отчет в газете и, если ваша лошадь взяла, пойдете и получите деньги. Можно закрыть ротик.
И вот все, как посоветовал дантист, сделано. Билет куплен.
Весь вечер ушел на планы.
— Ну, сколько, по-твоему, мы можем выиграть? Дантист сказал, что несколько сот. Ну, допустим, шестьсот. Шестьсот франков — это тоже не пустяки. Двести можно дать Ершовым, у них трое детей. Двести себе. Сто Мукашевичу, сто Лапкиным. А как же Анна Ниловна? И на Скорлупьевых не хватит.
— Да не мучайся ты так! — успокаивал жену Уланов. — Может быть, еще и ничего не выиграешь и только без толку терзаешься.
На другое утро, всплакнув от волнения, Катя пошла в бистро узнавать «всю правду». Вернулась она какая-то испуганная и с бледным выражением лица (у современной женщины бледность можно узнать именно только по выражению лица, так как цвет кожи от душевных волнений у них не меняется).
Она плотно закрыла двери, повернула ключ в замке и сказала дрожащими губами:
— Тише! Угадывай сколько.
— Девятьсот?
— Тише! Не кричи. Восемь тысяч.
Уланов встал, растерянно улыбнулся и снова сел.
— Ты… уверена, что это так? Может быть, они обсчитались?
— Нет. Все верно. На три лошади.
— Что же теперь делать?
— Не ори так громко.
— Ну что же, в конце концов, имеем же мы право выиграть, как и всякие другие. Ничего тут нечестного нет. Нужно все-таки еще проверить, может быть, этот несчастный просчитался, и потом ему придется отвечать своим жалованьем.
— Да нет же! Я же тебе говорю, что все в порядке. Он даже говорит, что иногда и больше выигрывают.
— Так чего же ты, дура, так мало? Покажи деньги. Гм… Семь… нет, верно. Восемь тысяч. Куда же их теперь деть, не держать же дома. Надо в банк. Жаль, сегодня закрыто.
— Да, надо поскорее, а то еще кто-нибудь выпросит. Сегодня как раз Ершова должна была зайти. Еще пронюхает.
— Ну откуда же она может узнать! Там, в бистро, ты не заметила, не было никого из русских?
— Кажется, нет. А впрочем, поручиться не могу. Они всюду лезут.
— Ну, если кто-нибудь был, тогда кончено. Живо разнесут по всему городу, да еще приврут.
— Беда, что мы вечно варимся в этой русской каше. Почему мы до сих пор не могли завести французские знакомства? Разве среди твоих товарищей по заводу не найдется симпатичных людей?
— Ну, знаешь, очень уж они простоватые.
— Больше всего боюсь Ершиху. Она всюду бегает — живо пронюхает. А у нее трое детей и за Глебика заплатить нечем. Конечно, ей покажется вполне естественным, чтобы мы предложили ей несколько сот франков.
— Эка хватила! Несколько сот! А она тебе давала, когда тебе было до зарезу нужно за пальто заплатить? Ведь не давала?
— Так откуда же она возьмет?
— Ну и тебе тоже неоткуда взять. Вообще, надо отдать справедливость, и знакомства же у нас! Этому плати за ученье, этому давай на квартирный налог, а третьему вообще есть нечего. Знакомые должны служить для приятного отдыха и развлеченья, а они всю душу вымотают. Вот помяни мое слово, что они уже пронюхали о наших деньгах.
 
В дверь постучали.
— Пневматичка.
«Дорогая моя, забегу в семь часов. Нужно повидаться по неотложному делу.
Ваша Ершова».
— Что бы это могло значить? — задумалась Катя.
— Пронюхала, — мрачно решил Уланов.
— Как же быть?
— Уйти из дому, и все тут.
— Обидится. Ведь она предупредила.
— Что ж мы, по-твоему, обязаны быть всегда в распоряжении госпожи Ершовой? Много чести. Скажем потом, что ушли с утра.
— А куда же мы пойдем? В синема? Теперь уже четвертый час. Ни то ни се.
— Ну, посидим где-нибудь в кафе.
— Накурено, душно. Господи, вот не было печали. Воскресенье, вместо того чтобы отдохнуть, изволь мотаться, как беспризорные. А куда ты деньги спрячешь? Не таскать же с собой. Еще вытащат.
— Отдать хозяину под расписку.
— Это чтоб он всем разболтал!
— А по-моему, просто велим консьержке сказать, что, мол, ушли на весь вечер, а сами будем тихо сидеть.
— И лампу зажигать нельзя. В щелку виден свет. Вот тощища! Ну, да что ж. Видно, ничего не поделаешь.
Сидели тихо. Спали. Дремали. Прислушивались. Стало темнеть. Катя тихонько всплакнула.
— Может быть, все-таки заплатить за Глебика? И Мукашевича жалко.
— Заплатишь за Глебика, все узнают, что деньги есть. Начнут допытываться, наврут, наплетут. Все равно всем не поможешь и только врагов наживешь.
— Интересно, неужели Ершиха уже пронюхала?
В четверть восьмого за дверью заскреблось, и зашуршала записка, подсунутая снизу.
Долго не смели шевелиться, смотрели молча. Четверть часа прошло. Рискнули.
— Я и так знаю, что там. И читать не стоит.
А в записке было:
«Безумно жалею, что не застала. Ту квартирку, о которой мы говорили, могли уступить вам, но ответ надо было дать до восьми часов. Ужасно жаль, что упустили.
Ваша Ершова».
— Ай, как жаль! — загоревала Катя.
— А мне не жаль, — твердо сказал Уланов. — Что-то она стала подозрительно услужлива. Береженого Бог бережет. Лучше от них подальше.
  
Международное общество
 
«Международное общество» — это, не правда ли, наводит на мысль о спальных вагонах? Но речь идет совсем не о спальных вагонах, хотя нечто общее и можно было бы найти. Например, уснуть там могли бы далеко не все, а только люди привычные. Но не будем на этом останавливаться.
О международном обществе, которое я имею в виду, заговорила первая мадам Ливон. Это ее идея.
— Довольно нам вариться в своем соку! — сказала она. — Ведь все то же самое и те же самые. Пора, наконец, вспомнить, что мы живем в Париже, в международном центре. Зачем нам киснуть в этом заколдованном кругу, в этом эмигрантском гетто, когда мы можем освежить свой круг знакомства с новыми, может быть, чрезвычайно интересными, с даже полезными людьми. Так почему же нам этого не сделать? Кто нам мешает? Мне, по крайней мере, никто не мешает. Я великолепно владею французским языком, муж знает немного по-английски, овладеть испанским — это уже сущие пустяки.
Так начался международный салон мадам Ливон.
То есть это была мысль о нем, зерно, всунутое в плодородную почву и быстро давшее росток.
Почвой этой оказался двоюродный бо-фрер самого Ливона — Сеничка. Сеничка знал весь мир, и для него ровно ничего не стоило собрать желаемое общество. [77]
Ознакомившись с идеей мадам Ливон, он немедленно потребовал карандаш и бумагу и стал набрасывать план. План отчасти по системе патриарха Ноя.
— Англичан, скажем, два. Довольно? Американцев тоже два. Французов надо подсыпать побольше. Их раздобыть легче. Шесть французов. Три самца и три самки. Испанцев… сколько испанцев? А?
Считали, записывали.
— Экзотический элемент тоже должен быть представлен. Какие-нибудь креолы, таитяне, — вставила мадам Ливон.