Цветок папортника
— Это не так…
— Нет так, черт побери! — Ралф говорил негромко, но боль, сквозившая в его голосе, была страшнее гнева. — Ты ушла из дому, не дав мне ни малейшего шанса, все взяла на себя. Ты вычеркнула меня из жизни…
— Было бы несправедливо просить тебя разделить со мной горе, — чуть слышно прошептала она. — И цветы… Я не хотела, чтобы ты жалел меня, не хотела обременять тебя…
— Откуда ты взялась такая? С какой планеты? Как ты могла подумать хоть на минуту…
Он порывисто привлек ее к себе и приник к ее губам на какой-то сладостный миг, а затем снова чуть отстранил от себя.
— Мы должны поговорить. Но сначала… — Он внимательно посмотрел на нее, и столько доброты было в этом взгляде, что Линда, сама не зная почему, расплакалась. — Сначала я должен сказать тебе вот что, моя радость. Я люблю тебя. Люблю больше всего на свете, и всегда буду любить. Если болезнь одолеет тебя, если мы не найдем какого-нибудь способа исцеления… — Линда хотела сказать что-то, но Ралф накрыл ладонью ее губы. — Тогда я тоже умру. Или буду продолжать существовать еще десять, двадцать или тридцать лет, но живым уже не буду. И если ты решишь покинуть меня сейчас, знай, на что ты меня обрекаешь.
— Тебе лучше избавиться от меня.
— А если на твоем месте был бы я, ты смогла бы поступить так, как предлагаешь мне?
Эта мысль никогда не приходила ей в голову, и Линда в недоумении смотрела на мужа.
— Смогла бы? — настаивал тот.
— Нет.
— А я, значит, могу? Почему? Потому что я мужчина? Или потому, что ты не верила в мою любовь?
— Я знаю, ты любишь меня. Но просить тебя расплачиваться, когда ты никому ничего не должен…
— Должен, не должен. — Ралф недоуменно смотрел на нее. — Откуда ты взялась такая, милая моя? С первого же дня, как мы встретились, ты стала смыслом моей жизни. Ты — это я, разве ты не понимаешь? Мы не два разных человека, а одно целое. Я не могу отмахнуться даже от малейшего пустяка, касающегося тебя. Я дышу тобой… — Его голос перешел в стон, и Линда чувствовала, как закипает в жилах кровь, но вдруг из глаз ее полились слезы. — Ты знаешь, как я думаю, что я чувствую… — Ралф запнулся. — Или мне казалось, что знаешь. Может быть, я забежал вперед. Чего-то не учел. Кстати, скажи на милость, при чем здесь цветы?
У Линды беспомощно задрожали губы, и она, давясь словами, прошептала:
— Помнишь, ты всегда хотел, чтобы в вазах стояли только свежесрезанные цветы. Ты хотел, чтобы они были верхом совершенства, без малейших следов тлена. Ты сам сказал, что не любишь увядания. — В последних словах прозвучали нотки отчаяния, улегшиеся было страхи вновь всколыхнулись. — Свежие цветы каждый день…
— Линда, это же цветы… — Ралф задумчиво покачал головой. — Ради бога, скажи, почему мой пунктик на цветах, будь они не ладны, так на тебя подействовал?
— Но я думала… — Линда не могла выдержать сквозившего во взгляде мужа отчаяния и прикрыла глаза. — Я думала, тебе будет слишком тяжело видеть, как я, живая, медленно обращаюсь в прах. Мегги сказала…
— Мегги?!
Ралф приподнял ее лицо за подбородок, заставляя посмотреть на себя, и их глаза встретились.
— Мне следовало догадаться. Какой номер твоя чертова сестрица отколола на этот раз?
— Она… Понимаешь, она очень больна. И я буду такой же, как Мегги через несколько лет, когда мне будет столько же, сколько сейчас ей. Она сказала, что я камнем повисну на твоей шее, и была права. У тебя своя жизнь…
— Ничего более бессердечного мне еще не приходилось слышать. — Ралф еле сдерживал рвавшийся наружу гнев. — Не могу поверить, что ты полностью разделяешь эту точку зрения. А как же наши отношения, доверие, обещание любить друг друга в радости и скорби, в здравии и болезни? Ты что, и вправду думаешь, что я отношусь к тебе, как к этим чертовым цветам? Что я просто возьму и заменю тебя чем-нибудь более свеженьким? Неужели ты думаешь, я такой?
Она смотрела на него невидящими глазами. Думала ли она так? Нет, в глубине души Линда не верила в это, но поняла только сейчас.
— Я люблю тебя, Линда. Это навсегда, неважно, вместе мы или порознь. Когда тебя нет рядом, мир обесцвечивается и пустеет. К черту. — Он обнял жену и прижал к себе так, что ей стало трудно дышать. — Ты очень красива, но ведь это не главное. Я люблю тебя, твою сущность, то, что скрыто под этой прекрасной оболочкой. Я люблю твой образ мыслей, твою честность, чувство юмора, все то, что делает тебя тобою. Если бы завтра из-за какого-нибудь несчастного случая ты была бы изуродована или покалечена, конечно, я бы сильно расстроился, но совсем не по той причине, что взбрела тебе в голову. Если больно и плохо тебе, значит, и мне тоже. Но любую беду мы должны пережить вместе. А сейчас мы сядем, и ты расскажешь все с самого начала.
— Ты уверен, что хочешь это знать? — робко спросила Линда, пока Ралф усаживал ее к себе на колени. — У меня нет шансов ни на отсрочку, ни на излечение. Я не упрекну тебя, если ты захочешь уйти.
— Зато я упрекну тебя. Ты моя, Линда, а я твой. И от тебя я жду того, чего не хочу ни от кого другого: любви, верности, ощущения того, что мы — семья…
— Но ведь у нас не будет семьи, раз не будет детей. — Линда произнесла это внешне спокойно, но тоска обручем сжала ей грудь. — Это наследственное заболевание передается по материнской линии, я не могу рисковать.
— Ты моя семья. Я сказал тебе об этом, как только мы поженились, когда рассказывал о маме, об отце, о брате. Пусть не будет детей. Лишь бы ты была рядом, я и это приму с благодарностью…
Но тут силы оставили Линду, и она разрыдалась. Ужас последних месяцев, наполненных болью, страданием и одиночеством вырвался наружу ручьями слез, и у Ралфа хватило мудрости дать жене выплакаться. Он только все крепче прижимал ее к сердцу.
Потом они долго-долго разговаривали, пока Линда не рассказала мужу все.
Уже под утро они поднялись в спальню, где любили и ласкали друг друга, и в конце концов Линда заснула в объятиях Ралфа.
Вечером, когда сгустившиеся сумерки окрасили комнату в мягкие серые тона, Ралф объяснил свое пристрастие к свежим цветам, и голос его при этом был полон печали.
— Мой отец ни разу в жизни не подарил маме ни милого пустяка, ни даже цветка. Мы с братом часто собирали для нее полевые ромашки по дороге домой из школы, и как же она, бедняжка, радовалась! Мама очень дорожила этими знаками нашего внимания и не решалась их выбросить, пока цветы совсем не засыхали. Став взрослым и немного разбогатев, я каждую неделю посылал ей букеты, независимо от того, в какой части света находился. — Ралф замолчал, погрузившись в невеселые воспоминания.
— Не продолжай, дорогой, не надо. Мне нет больше дела до цветов.
— Нет, я закончу. — Он тепло улыбнулся. — Мне следовало все объяснить тебе много раньше, но даже сейчас трудно рассказывать об этом. Однажды я позвонил в ее дверь, когда был в родном городе проездом, и нашел маму уже мертвой. Она скончалась днем раньше от сердечного приступа. Комната, где она лежала, была полна букетов. Засохшие, мертвые они заполняли собой все пространство, там были все букеты, что я присылал, и куча моих поздравительных открыток. Когда я навещал ее, то никогда не заходил в спальню. — Он покачал головой, словно пытаясь погнать воспоминание. — Мертвые цветы и лежащая среди них мертвая мама — мне никогда этого не забыть. А она выглядела такой умиротворенной, даже счастливой. Вот такой парадокс.
— Но твои цветы наверняка были для нее источником радости. — Линда легонько коснулась его плеча. Картина, нарисованная Ралфом, так и стояла у нее перед глазами.
— Что ж, возможно, ты права. — Он пожал плечами. — Мне же это всегда казалось очень грустным, как впустую прожитая жизнь.
— Ну, многое зависит от того, как на это посмотришь.
— Наверное. — Ралф задумчиво провел рукой по ее шелковистым волосам. — Мы можем теперь ехать домой. Наконец-то.
— А миссис Хьюстон?
— Последние двадцать четыре часа провела в своем доме. — Ралф смотрел на жену с самым невинным видом. — Именно это я и хотел сказать тебе вчера вечером, когда пришел в ресторан. Остин должен был позвонить ей и сообщить, что ты уехала со мной.