Гришка против Пустынного демона (СИ)

  
Гришка против Пустынного демона
   
Глава 1 Во всем виноват сапог!
 
Вольгино. Поместье рода Михайловских. Девятнадцатый век от рождества Христова. С раннего утра на всю округу слышен яростный медвежий рев – это сам генерал-лейтенант Степан Мефодьевич, владелец поместья и отец дарования по имени Григорий, ищет своего отпрыска, дабы научить его уму-разуму. Не далее, как пару минут назад прибыл гонец прямиком из военного училища, где обучалось его чадо. Ох и нерадостные вести привез гусар…
— Гришка! — отец стоял на крыльце и обводил взглядом подворье. — Где ты, Гришка? А ну, вылезай! Вылезай, пока нагайку не нашел! По-хорошему прошу, щучий сын, прости Господи.
Гриша прятался за поленницей и, с упавшим в пятки сердцем, смотрел через щель между дровами. Известие о том, что гонец так скоро привез новости из училища, застало его врасплох.
— Григорий Степанович, вас батюшка кличет, — сзади подошел старик Василий и тронул его за плечо. Гриша от неожиданности едва не взвизгнул, чем выдал бы свое присутствие.
— Тише ты, дурень, — зашептал он, схватил Василия за рукав и потянул вниз. — Пусть сначала остынет, потом вылезу.
Отец еще немного потоптался на крыльце, покричал и скрылся в доме. Гриша шумно выдохнул и вытер рукавом пот со лба.
— Опять что-то натворили? — участливо спросил старик и с кряхтеньем поднялся на ноги.
— Не твое дело, — огрызнулся Гриша и отмахнулся от пчелы, — Что делать-то?
Вопрос он адресовал не старику Василию, а себе, но тот не преминул поучаствовать в судьбе молодого барина.
— Повинную голову и меч не сечет, — нравоучительно сказал Василий и поплелся ко двору.
Гриша на полусогнутых перебежал от поленницы до загона с овцами, затем к колодцу и, наконец, юркнул в открытую дверь кухни. По требованию молодой жены Степана Мефодьевича, Елизаветы, кухню построили за три десятка метров от усадьбы, дабы запахи вареной капусты и жареной рыбы не пропитывали ее роскошные платья.
— О, Григорий Степанович, чего изволите? — удивилась дородная повариха.
— Ничего не надо. Просто посижу здесь, отдохну, — махнул он рукой и погладил кота, вальяжно развалившегося на лавке у печки.
— Жарко тут, — предупредила она. — С утра до вечера печь не остывает. Все стряпаю.
— Ничего, я потерплю. А ты работай-работай, не отвлекайся. Представь, будто меня здесь нет.
— Не-ет, так нельзя. Хозяйский сын должен в почете ходить, аки отец. Может, кваску с ледника изволите?
Гришка смахнул кота на пол, сел на лавку и кивнул:
— А, давай. Неси свой квас и поесть что-нибудь.
Повариха принесла и поставила рядом с ним крынку с холодным квасом, тарелку с вареным салом и отрезала ломоть пышного белого хлеба.
Через пару часов заявилась дворовая девка Акулина. Молодая крестьянка, кровь с молоком, являлась украшением поместья. Работящая и безотказная девушка пользовалась успехом, как у гостей, так и у молодых парней, работавших при помещике.
— Господа ужинать желают, — объявила она и покосилась на Гришу оценивающе-подозрительным взглядом. — А вас, Григорий Степанович, велено разыскать.
— Зачем это? — он сам, подобно коту, растянулся на лавке и подмигнул Акулине, смутив ее тем самым. Не то, чтобы она интересовала его, среди господ не принято было заигрывать со служанками. Но на сеновал он бы не отказался с ней сходить темной ночкой.
— За стол. Кушать, — тихо ответила она и залилась краской.
Девятнадцатилетний Гриша пользовался популярностью у женщин любого возраста. Белозубая открытая улыбка, пшеничного цвета волосы, веснушки, а еще ребячье озорство и хороший характер нравились всем без исключения. Даже Степан Мефодьевич в разлуке очень скучал по сыну и безмерно гордился им, хоть Гришины проделки не раз заставляли его краснеть от стыда или от злости.
Тут Акулина нагнулась к корзине с яблоками, и Гриша нервно сглотнул, увидев в вырезе сарафана налитую свежестью и молодостью грудь девушки.
 
«Какая же все-таки она аппетитная, — пронеслась в голове пьянящая мысль. — Надо бы вызваться проводить ее до дому. Может и разрешит утянуть на сеновал».
Акулина тем временем подошла к столу и принялась накладывать суп из кастрюли в фарфоровую супницу. Он словно впервые в жизни увидел ее обтянутые легкой тканью бедра и ягодицы. В его воспоминаниях тут же возникла жена учителя, но парень лишь досадливо поморщился. Уж слишком разные они были. Екатерина Андреевна – стройная, одухотворенная, высоконравственная особа с небольшой грудью и тонкими ножками. Акулина же полный ее антипод – крутобедрая, как отъевшаяся курочка, с простым крестьянским лицом, никогда не знавшим косметики и притираний, а также огромного от природы, молока и капусты, воистину крестьянского бюста размером с капустный кочан. В голове у Гриши тут же возникли пошлые, но горячие мыслишки.
— А в каком настроении батенька? Суров? — как бы, между прочим, спросил он, а сам не сводил с нее пристального взгляда. В отличие от молодых дворянок лицо Акулины не отличалось красотой, потому его глаза быстро ныряли ниже, в огромный вырез ее сарафана.
— Вроде нет. С Тузиком игрался, моток ниток ему бросал.
Гриша встал, заправил рубашку в брюки и кивнул:
— Значит, пора возвращаться.
Степан Мефодьевич рано похоронил жену и, чтобы сын не чувствовал себя обделенным, отдавал столько любви и нежности, сколько мог. Гриша знал, что отец хоть и вспыльчив, но, подобно спичке, долго гореть не может.
«Ну, поругает немного, ерунда. Выгнали и выгнали. С кем не бывает? Только бы Лизка не вмешалась», — думал он, подходя к крыльцу.
С мачехой Елизаветой отношения не заладились с первого дня совместной жизни. Он видел ее насквозь: двуличная, злая, завистливая и жадная. Она постоянно вмешивалась в ссоры и подогревала их.
Гриша зашел в дом и услышал заливистый лай Тузика.
— Неси-неси…Молодец, Туз. Дай лапу, — отец сидел в высоком кресле и гладил пса по загривку. Елизавета сидела у окна и обмахивалась веером.
— Ты звал меня? — развязно спросил Гриша, подошел к столу и закинул в рот засахаренную клюкву.
Степан Мефодьевич сложил руки на груди и, сурово сдвинув кустистые брови, сказал:
— Тебя, оказывается, с военного училища выгнали. Опять. Это уже третий раз, как мне приходится краснеть за тебя и выслушивать… разное. Скоро о тебе легенды будут слагать. Что на этот раз натворил?
«Можно подумать, тебе в подробностях не доложили», — усмехнулся он, но вслух сказал:
— Подрался. Защищал девичью честь.
— Девичью честь, говоришь. Ну-ну, — Степан Мефодьевич глубоко вздохнул и продолжил. — Ты угробил мою честь, защитничек. Мою! Какого черта, ты полез к замужней даме, ирод?!
Он вскочил и двинулся на сына. Глаза метали молнии. В руках откуда ни возьмись появилась нагайка.
— Жену учителя совратил, мерзавец! У-у-у, сгною, щучий сын! В каменоломнях сгною!
— Так это… Это она меня совратила, — пролепетал Гриша, отступая назад. — Я не хотел, это все она. Она, батенька!
— Ах, ты еще и отпираешься, шельма!
Гриша развернулся и помчался к двери, чувствуя тылом неотвратимое наказание. Степан Мефодьевич бросился следом:
— Стой!
Свист рассекаемого воздуха раздался над самым ухом, но орудие возмездия едва чиркнуло Григория по заду.
Юноша выскочил на крыльцо, запрыгнул на перила и, подобно дикому коту, царапая и обдирая руки, в считанные секунды залез на крышу веранды. Отец, тяжело дыша, выбежал из дома и в замешательстве остановился.
— Куда ж ты исчез, паскуда? Гришка, а ну подь сюда!
Тут прямо над головой скрипнула доска.
— Опять на крышу взобрался. Ну-ну, сиди, коли так нравится. Филя!
Из-за дома показался широкоплечий бородатый кузнец Филя.
— Стереги его. Как только спустится, сразу ко мне.
Кузнец кивнул и уставился снизу вверх на Гришу хищным взглядом. В отличие от женщин, мужская половина недолюбливала развязного и ленивого барского сынка, который без зазрения совести заигрывал с любой попавшейся на глаза девушкой и даже лез целоваться. Будь Гришка рангом пониже, давно бы познал всю прелесть крепкого кулака ревнивого мужа.