Вонгозеро. Живые люди (СИ)

— Какого черта ты его схватила, — сказал он сердито, — ты же не умеешь стрелять, что на тебя нашло вообще?
Из Лендкрузера осторожно высунулся Леня.
— Однако, и семейка у вас, — сказал он, криво улыбаясь, — чуть что, хватаетесь за ружья.
Ира оглядела нас — одного за другим — и сложила руки на груди.
— Инкубационный период, — раздельно проговорила она, — продолжается от нескольких часов до нескольких дней. У разных людей — по-разному, но все равно очень быстро. Все начинается с озноба — как обычная простуда, ломит виски, болят суставы, но человек чувствует себя еще вполне прилично — может ходить, разговаривать, водить машину — но при этом он уже заражает людей, к которым подходит близко, — не всех, но очень многих. Когда начнется жар, ходить он уже не сможет…
— Хватит, — сказала я. Сережа оглянулся.
— …он будет лежать, весь в поту, у кого-то начинается бред, у кого-то — судороги, а некоторым не везет, и они все время в сознании — несколько дней, — продолжала она, не обращая на меня внимания, — а в самом конце появляется такая кровавая пена, и это значит…
— Хватит! — крикнула я еще раз, повернулась и побежала к Витаре и заплакала уже только там, внутри, где она не могла видеть моего лица, мамочка, мамочка, несколько дней, пока мы сидели в нашем сытом, уютном мирке, несколько дней. Несколько — дней.
— Аня, — Сережа приоткрыл дверцу и положил руку мне на плечо, — малыш…
Я подняла голову — он увидел мое залитое слезами лицо и страдальчески сморщился, и ничего больше не сказал — а просто держал руку у меня на плече и стоял рядом до тех пор, пока я не перестала плакать.
— Ты как, нормально, можешь ехать? — спросил он наконец, когда я вытерла слезы, и тогда я повернулась к нему и сказала:
— Держи от меня подальше эту свою… этого своего Джона Рэмбо. Пусть даже не суется, — и немедленно почувствовала, как некрасиво я оскалилась, произнося эту фразу, а он молча кивнул мне, сжал еще раз мое плечо и медленно побрел назад, к своей машине.
Когда мы тронулись с места, внезапно пошел снег — белый, густой, празднично-новогодний.
Очень быстро выяснилось, что Леня воспользовался остановкой, чтобы поменяться с Мариной местами, и поэтому дальше мы двигались медленнее — стоило Сережиному Паджеро набрать скорость больше ста километров в час, как Лендкрузер тут же начинал отставать, и расстояние между двумя впереди идущими машинами увеличивалось настолько, что я могла бы с легкостью обогнать его и воткнуть Витару между ними. Как назло, снег тоже усиливался — теперь это была уже настоящая метель; какое-то время я раздражалась, мигала Марине дальним светом, пытаясь расшевелить ее, и несколько раз даже заигрывала с мыслью действительно обогнать Лендкрузер — но было совершенно ясно, что тяжелая машина в неуверенных Марининых руках все равно отстанет и немедленно сгинет в обступившей нас со всех сторон непроницаемой белой пелене. Очень скоро, правда, на дороге появилась жутковатая колея, по которой и Витара заскользила неуверенно и опасно — настолько, что ехать быстрее стало страшно и мне.
Прошел час или около того — мы ползли теперь совсем медленно, и я давно перестала смотреть по сторонам, пытаясь разглядеть деревни, которые мы проезжали, — из-за пурги об их присутствии вокруг можно было догадаться только по рассеянному, еле проникающему сквозь снежную завесу свету уличных фонарей. Их было на удивление мало — по крайней мере, если судить по количеству освещенных участков дороги, — я плохо помнила карту, но мне казалось, что этот район должен быть населен гораздо гуще, — возможно, от усталости я просто не всегда замечала переход от темноты к свету и обратно, а может быть, где-то случился обрыв линии электропередач и фонари просто не горели.
Мишка заснул почти сразу же после того, как мы тронулись с места, — в зеркальце заднего вида отражалась его растрепанная голова, которую он пристроил к покосившейся пирамиде коробок и сумок, возвышавшейся на заднем сиденье. Ты со мной, думала я, смотря на его безмятежное, спящее лицо, тебя я сумела спасти, увезти от всего этого ужаса — может быть, в последний момент, но я успела, и я довезу тебя до места, где никто не сможет навредить тебе, где не будет никого вокруг — только мы, и все будет хорошо. Справа от меня, на пассажирском сиденье, спал папа — я не сообразила посоветовать ему откинуть спинку сиденья подальше, и он неудобно повис на врезавшемся в старую охотничью куртку ремне безопасности, свесив голову вниз и почти касаясь лбом передней Витариной стойки. Почему-то именно теперь, когда все в машине спали, а окна снаружи заклеивал мокрый, липкий снег, который поскрипывающие дворники с трудом успевали стирать с лобового стекла, сквозь которое можно было разглядеть только габаритные огни идущего впереди Лендкрузера, я почувствовала покой и уверенность в том, что мы на самом деле доедем до озера, сулящего нам долгожданное спасение. Невесомый наш деревянный дом с прозрачными стеклянными стенами отсюда казался уже чем-то нереальным, зыбким, и его было почему-то совсем не жаль — важно было, что мы живы, целы, что на заднем сиденье спит Мишка, а всего в нескольких метрах впереди едет Сережа, вглядываясь в безлюдную, заметенную снегом дорогу.
 
Не успела я об этом подумать, как захрустела рация и Сережа произнес вполголоса откуда-то из-под правого моего локтя:
— Не спишь?
— Не сплю, — ответила я — сначала просто так, в никуда, а потом взяла в правую руку микрофон, прижала его поближе к губам, чтобы не разбудить спящих, и повторила: — Не сплю, — и коротко, радостно засмеялась оттого, что слышу его голос.
— И чем ты там занята? — спросил он, так же шепотом — и я сразу поняла, что и он совершенно один в своей машине, потому что все остальные спят где-то далеко, на заднем сиденье, отделенные подголовниками, сумками и плотным покровом сна, словно их нет вовсе, как будто на всей этой засыпанной снегом, пустой дороге есть только два человека — я и Сережа.
— Рулю, — ответила я, — думаю о тебе.
— Красиво, да? Скоро Новый год, — сказал он негромко.
Мы помолчали немного — но теперь эта тишина была совсем другая, и снег снаружи был другой — уютный, мягкий, незлой, и я была в нем не одна — он был со мной, даже если я не видела его лица и не могла протянуть руку и дотронуться до него.
— Это будет прекрасный Новый год, вот увидишь, — сказал он.
— Я знаю, — ответила я и улыбнулась — и хотя он не видел моей улыбки, мне было ясно, что он знает о ней.
— Давай споем, — попросил он, а я ответила:
— Перебудим же всех.
— А мы тихонько, — отозвался он тут же и, не дожидаясь моего ответа, начал: — Хо-дют ко-они над реко-ою… — Это была любимая его песня, и он обязательно заводил ее всякий раз, когда ему хотелось что-нибудь спеть, — и, несмотря на то что он всегда фальшивил, когда пел ее, несмотря на мой абсолютный слух — уроки фортепиано, музыкальная школа, сольфеджио, — это было единственное исполнение, которое я любила, потому что он словно бы чувствовал каждое слово, которое было сильнее нот, заложенных в нем, сильнее всех дурацких правил, по которым эту песню следовало петь, и единственное, что я могла сделать, это подхватить мелодию и осторожно поддержать ее:
— Ищут ко-они водопо-ою…
Мы допели песню до конца, и снова стало тихо — мерно работали дворники, тускло светились сквозь снег габариты Лендкрузера — никто не проснулся, и тогда рация хрустнула снова и в эфире раздался чей-то незнакомый голос, прозвучавший в этой снежной тишине так естественно, что я даже не вздрогнула:
— Хорошо-то как спели, — сказал он, — а вот эту знаете — ду-мы мои тем-ны-я, ду-мы по-та-енны-я, — и продолжил выводить куплет за куплетом хрипловатым, явно непривычным к пению голосом до тех пор, пока дорога не увела его за пределы зоны действия нашего радиосигнала — какое-то время сквозь помехи еще можно было разобрать отдельные слова, а потом опять наступила тишина.