Возвращение принцессы

— В полушубке овчинном, — пробормотал Дима, с ненавистью глядя на валенки, которые жена аккуратно поставила один к одному.
Нина снова наклонилась к нему, пытаясь помочь ему подняться. Дима с силой оттолкнул ее руки. Нина выпрямилась и отошла в сторону.
Она ни в чем не виновата — и она виновата во всем.
Узел. Разрубить нельзя развязать.
— В лесу раздавался топор дровосека, — тупо уставясь в стену, пробормотал Дима.
Вот именно. Топор дровосека. Несколько минут назад она доказывала Петру, что должна быть с Димой, потому что Диме плохо, ему надо помочь. Хорошо же она ему помогает! Стыд, горечь, смятение, тяжесть вины… Топор дровосека. Разрубить. Нельзя развязать.
— Я буду спать в детской, — сказала Нина. — Ты меня там закрыл, теперь я сама себя там закрою.
Она снова перешагнула через его ноги — через больную и здоровую, вошла в Вовкину комнату и закрыла дверь на ключ, на два оборота.
* * *
На следующий день она ехала к Игорю.
Было солнечно, Нина спешила, срезая квадрат старого московского двора по диагонали. Ее обогнал какой-то мужчина, он нес на плече елку, спеленутую узкой бечевой.
Елка… Нина тотчас вспомнила ту, другую, вчерашнюю. Слезы прихлынули к глазам. Нервы ни к черту!
В сумке зазвонил мобильный.
— Да, — сказала Нина и, услышав ненавистный голос, тотчас забыла про слезы. Их высушила ярость.
— Что ж не звонишь? — вкрадчиво спросил Михалыч. — Сколько будем тянуть-то? Все сроки прошли. Даже нашему ангельскому терпению приходит конец. Мужик твой, знаю, вернулся. Придется с ним потолковать…
— Только попробуй! — крикнула Нина.
Мужчина с елкой, шедший впереди, вздрогнул и оглянулся.
— Только посмей ему звонить! — Впервые Нина говорила своему Счетчику «ты», впервые подняла на него голос. Она его больше не боялась. Она теперь вообще никого и ничего не боялась. Почему? Кто его знает. Наверное, она уже перешагнула ту черту, за которой ничего не страшно. — Только посмей! Охамели совсем! Думаешь, управы на вас не найдется? Посадил меня на оброк, думаешь, конца этому не будет?!
Она махнула рукой мужчине с елкой — иди, не останавливайся, своими силами обойдусь, я научилась рассчитывать только на свои.
— Управа, Нина Николаевна, и на тебя найтись может, — пообещал Михалыч. — На тебя, на мужика твоего, на деток…
— Не пугай! — оборвала его Нина. Кровь стучала в висках, темная волна гнева ударила в голову. — Пугали уже. Помню, не забыла. Деньги свои получишь, сказала — отдам, значит, отдам. Но только ты меня не погоняй! Хватит уже. Приехали.
Взбежав по ступеням крыльца, Нина рванула дверь на себя, кивнула охраннику и стремительно пошла по коридорам улья, все быстрее и быстрее, пока запал решимости и злости не истаял, не выдохся. Она открыла дверь хозяйского кабинета и сказала с порога:
— Здравствуй. Я ухожу.
Игорь говорил по телефону. Он поднял руку: помолчи, я еще не закончил, и кивнул на кресло.
Нина села и перевела дыхание.
Игорь положил трубку.
— Я завалила задание, — сказала Нина. — Я разбила камеру. Я не буду больше у тебя работать. Всё.
Игорь достал сигареты, невозмутимо закурил. Ни один мускул на лице не дрогнул — абсолютная выдержка.
— Сто раз зарекался работать с бальзаковскими, — произнес он наконец, вздохнув. — Покупаюсь на бешеный трудовой энтузиазм. Потом выясняется, что это просто скрытая форма возрастной истерики. Рано или поздно боком выйдет.
— За камеру я тебе заплачу, — сказала Нина. — Ты мне позволишь рассрочку?
— За две камеры. Ладно, первую спишем на издержки производства. Можешь в рассрочку.
— Спасибо.
Нина выжидательно и недоуменно смотрела на Игоря. Ни криков, ни наездов, ни попреков. Ровный бесстрастный голос. Равнодушный, почти сонный взгляд.
— Я могу идти? — спросила Нина.
— Иди. — И он снова снял трубку.
Обидно, три месяца — бок о бок. Ничего себе расставаньице! Зато ты свободна, ты сбросила это ярмо. Еще бы наскрести где-нибудь две штуки, развязаться с долгом и…
— Ты еще здесь? — Игорь повернулся к ней, бросив трубку.
 
— Я просто хотела тебе сказать… Перед тем как уйти…
— Давай без сантиментов, — поморщился хозяин улья. — Считай, что я помахал тебе вослед платочком. Утер скупую. Всех благ.
— Я все же скажу. Я не смогла, Игорь. Я старалась, я честно пахала, ты же знаешь. Но я больше не могу. Это дело не для меня. Ты прав, я старая, сентиментальная, бальзаковская кляча. Мне всех их жалко — старика из магазина, актера этого… Мне их жалко. Я от стыда сгораю. Я больше не могу.
— Тогда и меня пожалей. — Игорь затушил сигарету. — Меня не хочешь пожалеть? Я, между прочим, доктор наук. Смешно, правда? Литературовед. Ты не знала? У меня диссертация по раннему Достоевскому. Ее на пять языков перевели. Тебе меня не жалко? Меня, сидящего здесь, на этом куске дерьма… — он постучал кулаком по столешнице, — …со всеми моими степенями, пятью языками, с моими амбициями, с моим Достоевским ранним, кому он, на хрен, нужен теперь?!
— Не скажи, — возразила Нина. — У нас вся жизнь теперь — Достоевский…
— Да, но это Достоевский для бедных! — заорал Игорь и так резко отъехал на своем стуле к стене, что еще полсантиметра — и ахнулся бы затылком об стену. — По дешевке! Вон, таблички повсюду висят: сейл, рождественская распродажа. Дешевка всё! Наша с тобой жизнь — дешевка. Нормально. Зато продадим быстрее.
— Что продадим? — спросила Нина. — Свою жизнь? Кому?
— Сама знаешь, — буркнул Игорь, выдохшись, и достал новую сигарету.
— Нет, кому, скажи! Дьяволу, что ли? Я не хочу. Я ухожу тогда.
— Да иди ты к такой-то матери, иди! — опять взорвался Игорь. — А я буду клепать это чтиво для бедных, копеечное Это нормально, это правильно.
— Ты уверен?
— Вот тебе, Нина, цитатка из классика, не ручаюсь за точность воспроизведения… Из Брехта.
— Ну да, ты же все немецкое жалуешь…
— «Хороший вкус нашей интеллигенции всегда проигрывает плохому вкусу нашего народа». Кажется, он добавил: «увы». А я бы сказал: и слава богу.
— Игорь, что для немца хорошо — для русского смерть.
— Иди отсюда, — устало сказал Игорь. — У меня здесь не дискуссионный клуб. У меня грязный, вонючий, продажный, дешевый таблоид. Мне некогда, мне работать надо. Давай вали.
— Литературовед, — пробормотала Нина, ничуть не обидевшись. — Какие манеры… На зависть. А лексикон! А как он с дамой разговаривает — сама любезность!
Игорь молча запустил в нее коробкой сигарет, промазал… Буркнул, глядя, как Нина, отфутболив носком сапога пачку «Мальборо лайт» к его столу, открывает дверь:
— Я, может быть, всю эту свистопляску с таблоидом затеял… Много чести тебе признаваться, но я всю эту хрень затеял, чтобы на свой альманах скопить. Литературоведческие записки. Уже три выпуска сложил. Сижу ночами, ловлю острейший кайф.
Нина, стоя возле открытой двери, оглянулась.
— Игорь, скажи мне, пожалуйста, — произнесла она задумчиво, — ответь мне… Почему у нас… выражаясь иносказательно… Почему у нас в России… прости за пафос… почему у нас для того, чтобы построить церковь, надо прежде непременно кого-нибудь ограбить?
— Почем я знаю? — Игорь наклонился, поднял с пола пачку сигарет и подбросил ее на ладони. — Откуда я знаю, Нина? Спроси чего-нибудь полегче. Я не знаю. Это наша родина, сынок.
* * *
Темнеет рано. Еще и шести нет, а кромешная тьма, ветер, поземка. Кто-то шел за Петром уже минут пять. Чьи-то шаги неотступно звучали сзади, а теперь приближались.
Петр не успел оглянуться — его сбили с ног, он упал, его рывком подняли. Двое. Вот эту рожу он видел… Удар в челюсть. Он снова упал, теперь его били ногами, снова по ребрам. Дикая боль. Давно ли его били-то? Давно ли метелили возле Нининого фамильного особняка?
— Все! Все, я сказал! Владик, хватит!
Двое нехотя отошли в сторону, хрипло дыша. Петр поднялся, пошатываясь. Губу рассекли, гады. Он нагнулся, морщась от боли, зачерпнул снег в горсть, приложил к окровавленной губе. Вкус снега и крови разбудил детскую память: губа, прилипшая на морозе к железу…