Хочу тебя, девочка (СИ)

Я начинал испытывать злость, какой не ощущал до этого ни разу. Эти идиоты просто взяли у меня деньги и им даже в голову не пришло, что ко мне стоит обратиться вновь для получения нового транша.
— Потому что вы просто закрыли счет и не упомянули, что станете оплачивать все остальное.
Девушка за стойкой пожала плечами. Не упомянул я, ага. Зато сейчас готов был и упомянуть, и помянуть.
— Если еще раз ваша клиника сделает подобное — будем разбираться, — процедил холодно.
— Но…
— Никаких «но», — отрезал я. — Любые возникающие вопросы по данным оплатам адресуйте мне. Иначе наши «милые» беседы перестанут таковыми быть.
Конечно, если и должен был злиться, то совсем не на эту пергидролевую блондинку. Но клиника взаправду оказалась честной и не стала на мне наживаться. Просто поставила Марину перед фактом — или она находит деньги и платит, или лекарств для ее матери не найдется. Марина предпочла заплатить. Продать свою двушку и выложить за лечение новую порцию бабла. Но только не обратиться к тому, кто мог помочь и так.
Выйдя на свежий воздух, я закурил. Делал это нечасто, но в такие моменты удержаться не мог.
— Камиль На…
Марина не договорила, когда я обернулся к ней. Смерил долгим взглядом и кивнул на машину.
— Садись, есть разговор, — произнес веско.
Она устало уточнила:
— Снова кормить станете?
Я подернул плечами и сказал:
— Если понадобится — стану. Садись.
На этот раз Марина устроилась в салоне без лишних слов и моей помощи. Когда я сел за руль, сложила перед собой руки на коленях и уставилась на них невидящим взглядом.
— Ты свою квартиру продала, — проговорил я тихо, впиваясь глазами в профиль сидящей рядом девушки.
Сначала на лице Марины отразилась оторопь, но она очень быстро сменилась совсем иным выражением. Поджатые губы, нахмуренные брови… и взгляд, который она обратила на меня.
— Продала. А вам-то что? — выдохнула Марина.
И вправду. Мне-то что? Я не имел к ней никакого отношения. Она могла творить со своим имуществом все, чего бы ни пожелала. Так какого черта я сейчас сидел рядом и готовился читать нотации этой девчонке?
— Мне — ничего, — сказал я размеренно. — Но ты продала свое будущее, понимаешь?
Марина смотрела на меня с непониманием. Все так же хмурила брови и молчала.
— На что ты рассчитываешь? Продашь свою недвижимость и что? Дальше — что?
Я буквально проорал эти слова. Сам не понимал, почему так реагирую. Но ведь делал это, черт бы все побрал!
— А вам какое дело? — повторила Марина то, что уже озвучила ранее. — Я вам благодарна, Камиль Назарович, но не пойму, какое вам до этого дело.
Она вновь называла меня по имени-отчеству, на этот раз намеренно, мог поспорить.
— Куда ты дальше, м? Без квартиры… без жилья? — спросил устало, и совсем не ждал того, что получу в ответ:
— Да на панель пойду, если будет нужно. Слышите? — она буквально прокричала эти слова мне в лицо. — Только бы она жила.
Марина открыла дверь машины и выбежала на улицу. Я — устремился за ней. В данный момент просто горел негодованием, потому, поймав ее за руку, процедил:
— Завтра ко мне переезжаешь. Считай, что на панель, раз уж так хочешь.
Злоба во мне в этот момент играла, неконтролируемая и черная. Потому и говорил то, что в любой другой момент сто раз бы обдумал. Но не сейчас…
— Камиль Назарович…
— И так звать меня запрещаю. Для тебя я Камиль. И завтра я тебя забираю, ясно?
Мы смотрели друг на друга бесконечные минуты, после чего Марина опустила голову и прошептала:
— Ясно.
И я, отпустив тонкую руку, сел за руль, сорвал машину с места и оставил эту невозможную девчонку там, где она и стояла.
Завтра я ее заберу. Остальное — неважно.
  
Часть 3. Марина
 
Я поняла, что на глазах кипят слезы, только когда вбежала обратно в больницу. У палаты матери остановилась, переводя дыхание, сглатывая тяжелый ком и противные слезы.
Я почти не позволяла себе такой слабости, как поплакать. Казалось, если только начну — вся эта соленая влага разъест меня изнутри, и я рухну, как подкошенный Колосс. А там, в палате, мама… Мама, которой больше некому помочь, кроме меня.
 
Я сказала ему правду. Ужасающую, но все же правду — если будет нужно, я все продам. Себя продам. Но, как оказалось, я уже это сделала. Продалась в тот самый момент, когда позволила незнакомому человеку оплатить лечение мамы. И ведь могла же догадаться, что он делает это не просто так! Могла… но что бы это изменило?
Наверно, это было бы просто честнее с его стороны — сразу назвать цену своей «помощи». Такие люди, как Камиль Исаев, не занимаются бездумной благотворительностью. И мне уже не пять лет, чтобы не понимать, что конфетку взрослый дядя дает не просто так.
А он ведь действительно уже очень взрослый. Он даже мог бы быть моим отцом…
Вспомнилось, как Исаев заботливо кормил меня картошкой и гамбургером. С губ сорвался нервный смешок. Что это было с его стороны? Игра в папочку? Или откармливание овцы перед закланием? Я не понимала его поведения. И не понимала, почему меня это злит.
Смахнув с лица все же прорвавшиеся наружу слезы, я распахнула дверь палаты и шагнула внутрь.
Наверно, меня до конца жизни будет преследовать этот запах лекарств, как самый страшный кошмар. Мне даже стало казаться — я узнаю каждое из них по единственному вдоху. И ненавижу. Ненавижу также, как нуждаюсь в том, чтобы маме их давали.
— Марина? — раздался ее тихий, усталый голос.
На глаза снова набежали слезы. Вот черт! Я ведь уже привыкла слышать ее такой. Уже привыкла радоваться тому, что вообще ее слышу. Так с чего вдруг эта проклятая слабость?
— Да, мамочка, я тут, — ответила, подходя ближе.
Я нащупала ее исхудавшую руку и сжала. Мне порой казалось, что я цепляюсь за маму отчаяннее, чем она сама — за свою жизнь.
— Марина… — повторила мама. — Ты была дома? Ты сегодня кушала?
Я невольно смеюсь — но болезненно, невесело. И все же в этом вся мама — она волнуется обо мне так, словно я все еще маленький ребенок.
И в каком-то смысле так оно и есть.
— Не волнуйся, я обедала. Как ты себя чувствуешь?
Я отвела с ее лба прилипшую к нему прядь волос, нетронутых до сих пор сединой. Маме ведь всего лишь сорок лет! Совсем как Камилю Назаровичу…
Ей всего лишь сорок, а в ее лице — изможденном и бледном, читается такая усталость от жизни, что хочется выть.
— Я-то… нормально, — ответила мама. Ее руки, словно не находя себе места, комкали одеяло. Верный признак того, что она хочет что-то сказать.
Я терпеливо ждала. Наконец мама произнесла:
— Дочь, я тут слышала разговор медсестер…
Внутри меня все похолодело. Неужели они сплетничали о том, что я разговаривала с Камилем Назаровичем?
— И что же? — произнесла как можно спокойнее.
— Они говорили, какое дорогое здесь лечение… но ведь у нас нет таких денег, Марина…
Я задохнулась. Конечно, рано или поздно у мамы должен был возникнуть этот вопрос и все же… я надеялась, что отвечать на него не придется.
— Я продала папину квартиру, — ответила совершенно беззаботным тоном, словно говорила о чем-то незначительном. Впрочем, так оно и было. Зачем мне эта квартира, зачем вообще все, если я могу потерять единственного родного человека?
— Да зачем же! — слабо всплеснула руками мама. — Марина, у тебя же вся жизнь впереди, а я…
— И у тебя еще впереди! — перебила я ее горячо. — Тебе всего сорок, прекрати себя хоронить! А я еще заработаю на квартиру, пойми! Но ты должна поправиться!
Она лишь вздохнула в ответ и сердце у меня упало. И как можно было оставить ее здесь одну? Один бог знал, как я боялась отойти хоть на минуту, а вернувшись, обнаружить, что…
 
Я мотнула головой. Не хотелось даже думать ни о чем подобном. Переведя взгляд на лицо мамы, обнаружила, что она спит. И тогда позволила себе без сил опуститься рядом в кресло.