Прах к праху

Ладно, бог с ним. В конце концов, при необходимости ей позвонят домой. Если бог действительно существует, клиенты не станут донимать ее сегодня. Она залезет в ванну со стаканом любимого успокоительного средства. Это дело точно ее доконает, но по крайней мере она умрет чистой и приятно расслабленной.
Никаких маньяков за спиной так и не материализовалось. Никто не ждал на кухне с ножом мясника. Лишь только Тор громким мяуканьем выразил возмущение по поводу столь позднего возвращения. Кейт бросила сумочку на стол и включила телевизор, чтобы посмотреть последние новости. Одной рукой она расстегнула пальто, другой — открыла холодильник, чтобы достать коту еды, а себе — бутылку джина.
Главной темой выпуска было собрание в общественном центре. На экране промелькнули знакомые лица: крупным планом Тони Эрскин и ее подопечные. Шеф Грир, поднимающийся на сцену. Джон, с серьезным лицом рассказывающий о роли Бюро в этом расследовании.
Он всегда хорошо смотрелся на телеэкране. Нет, конечно, годы взяли свое, но даже они были не способны испортить его внешность. Морщинки у глаз, седина на висках в некотором роде ему даже шли. Его физическая привлекательность ударила на клеточном уровне, который она была не в состоянии контролировать. В лучшем случае стоит притвориться, что не замечает.
Между тем на экране снова возник ведущий. Он еще раз прошелся по подробностям убийств, и пока он говорил, угол экрана заняли лица Питера Бондюрана и его дочери. За этим последовало объявление о вознаграждении и номер горячей линии, после чего пошел новый сюжет: о том, как бедолаги-полицейские вынуждены греться холодными вечерами, патрулируя улицы, на которых расположены ночные клубы.
Кейт оставила Тора досматривать новости, а сама перешла в столовую. Здесь она включила старинную люстру, которую когда-то спасла от помойки и даже своими руками починила. Мысли ее были заняты Бондюраном, тем, вписывается или нет Джиллиан в психологический профиль жертвы.
— Черт тебя побери, Джон, — выругалась она себе под нос.
«Мы поговорим об этом деле. У меня есть кое-какие соображения. Хотелось бы услышать твое мнение».
— Это не моя работа. Я ушла из Бюро.
«Ты была спецом в своей области».
При желании он может обратиться к любому специалисту. Зачем ему понадобилась она?
Кейт перебросила пальто через спинку стула и села за дубовый стол, который заново покрыла лаком в тот год, когда ушла из Бюро. Тогда она не находила себе места, все еще не оправившись после смерти Эмили, разбитой семьи и разрыва с Куинном. Прежняя жизнь кончилась. Нужно было начинать новую. В полном одиночестве, если не считать призраков прошлого.
Она никому не рассказывала про Куинна, даже самым близким людям: ни сестре, ни родителям. Они даже не догадывались, что ее увольнение из Бюро было окутано легким облачком скандала. Она бы все равно не смогла объяснить свои чувства к Джону, после того как Стивен отдалился от нее на волне собственного горя и гнева. Но даже оборванные нити, которые связывали ее когда-то с Джоном, были так дороги… Она не собиралась рассказывать о них никому из опасений, что ее неправильно поймут. А то, что родители проявят не больше понимания, чем бывшие коллеги, — в этом она ничуть не сомневалась.
У нее был роман. Она изменяла мужу. Она стала преступницей. Это именно то, во что людям хотелось верить, в самое худшее и грязное. И никому никакого дела до того, как одиноко и неуютно ей было, как она нуждалась в поддержке и утешении. Ее отказывались слушать, когда она пыталась объяснить, что дело даже не в физическом влечении, которое она испытывала к Джону Куинну — или он к ней. Люди предпочитали верить в худшее, потому что это не так затрагивало их собственные жизни.
И Кейт оставила секреты при себе — и вину, и сожаление, и сердечную боль, которая стала неотъемлемой их частью. Постепенно — кирпичик за кирпичиком — она построила новую жизнь, на крепком фундаменте, прочную и ровную. Каждый день на работе, с восьми до девяти. Клиенты приходили и уходили. Она помогала — каждому по-своему, — после чего они исчезали из ее жизни. Отношения с ними имели границы, личные и временные.
 
Стоило подумать об этом, как она тотчас представила Эйнджи — и сделала глоток джина. Ей вспомнились слезы девушки, как, сжавшись в комок, это дитя улицы рыдало, словно малый ребенок, кем, в сущности, она и являлась, хотя упорно отказывалась в этом признаться. Напуганная, сгорающая от стыда. Впрочем, в этом она тоже никогда не признается.
Сама Кейт тогда опустилась на колени у ног Эйнджи и попыталась поддержать физический контакт: то поглаживала ей руку, то колено, когда та согнулась в три погибели, пряча лицо. И все это время ее саму туго затягивала та же самая петля эмоций, череда мыслей — что она никому не мать, что та невидимая связь, которую она пыталась установить с девушкой, по большому счету, лично ей не нужна, а Эйнджи ее недостаточно.
Но самая горькая правда заключалась в том, что, кроме Кейт, у нее никого не было. Мяч был на ее поле, но бросить его некому. Никакой другой адвокат в их отделе ни за какие коврижки не согласился бы иметь дело с Сэйбином. Да и мало кто согласился бы иметь дело с Эйнджи.
История, которую рассказала девушка, была коротка, печальна и банальна. На Лейк-стрит ее снял какой-то мужчина и высадил из машины в парке — вернее, выбросил, как этакую одноразовую секс-игрушку. Он даже не спросил ее имени. Заплатил ей двадцать баксов, хотя стандартная цена такой услуги — тридцать пять. Когда она пожаловалась, сказал, что сейчас вызовет полицию, вытолкал ее из машины и уехал. Бросил одну посередине ночи, как никому не нужного котенка.
У Кейт из головы не шла картина: Эйнджи, расхристанная, пропахшая сексом, стоит, держа в руках мятую двадцатидолларовую бумажку. Одна. Никому не нужная. Брошенная на произвол судьбы. И ее жизнь протянулась перед ней, как сорок миль разбитой дороги. Ей же лет пятнадцать-шестнадцать, не больше. Не намного старше Эмили, если бы та осталась жить.
По щеке Кейт покатились слезы. Она выпила еще джина и попыталась сглотнуть застрявший в горле комок. Сейчас не до слез, да и какой в них толк? Эмили давно нет, и никакая Эйнджи ее не заменит. Да и нужна ли ей замена? Если нахлынет одиночество, то она знает, как с ним бороться. Научилась за эти годы. Задвинь боль и тоску с глаз подальше, возведи вокруг них высокие стены. Не дай бог, чтобы за них кто-то заглянул. В том числе и она сама.
Усталость и алкоголь давали о себе знать. Кейт поднялась и направилась в кабинет проверить сообщения на автоответчике. Кстати, неплохо бы позвонить в «Феникс», еще разок поговорить с Эйнджи на сон грядущий. Укрепить невидимую нить, что возникла между ними сегодня.
Кейт меньше всего хотелось думать о том, что девчонка сейчас сидит в комнате одна, чувствуя себя одинокой и беззащитной и одновременно злясь на собственную откровенность. Не хотелось думать о том, что ей самой, наверное, следовало приложить больше усилий, чтобы эта ниточка стала крепче, проникла глубже.
В прихожей царил полумрак. Сюда через два узких окошка проникал свет фонаря в полуквартале отсюда — мягкий, приглушенный, серебристый. Кейт давно уже собиралась эти окошки убрать. Достаточно их разбить, и можно попасть в дом. Причем она всякий раз вспоминала об этом вечером, перед тем как лечь спать.
В библиотеке — она же рабочий кабинет — горел неяркий свет. В свое время Кейт оставила эту комнату почти такой, какой она запомнилась в детстве, когда отец работал на управленческой должности в компании «Ханивелл». Тесноватая, мужская по духу, с дубовым письменным столом и парой сотен книг на полках, комната пропахла кожаной обивкой и примесью едва уловимого аромата дорогих сигар. Автоответчик мигал красным огоньком, однако звонок раздался еще до того, как она нажала кнопку воспроизведения.
— Кейт Конлан.
— Это Ковач. Слушай меня. Поднимай со стула свою толстую задницу и дуй в «Феникс». Наша свидетельница пропала. Увидимся там.