Бурсак в седле
Юлинек знал, что говорил: по всей строгости — значит по всей планке, оттуда дорога только одна — на небеса. И выбора сделать особо не дадут: либо пуля, либо веревка.
Хедблюм перестал ругаться, умолк и опустил голову.
— Фамилия, имя? — строгим, железным голосом спросил Юлинек.
— У нас дипломатическая неприкосновенность… — устало произнес Хедблюм, — мы — авторитетная международная организация.
— Знаю, знаю, — Юлинек почесал о волосы перо. — Фамилия, имя?
— Вы не имеете права нас арестовывать.
— И это знаю. Фамилия, имя?
— Я буду жаловаться. — Хедблюм повысил голос.
— Жалуйся, сколько тебе влезет, — Юлинек положил перо на стол, приподнялся и с места впечатал кулак в лицо шведа.
Тот слетел с табуретки и приложился головой к грязному полу вагона. Протяжно застонал, сплюнул под себя кровь. Когда Хедблюм приподнялся над полом, лицо его было перекошено, словно бы Юлинек что-то в нем нарушил.
— Фамилия, имя? — ровным бесцветным голосом повторил вопрос Юлинек. — Молчать, запираться, ругаться не советую. Это понятно?
Хедблюм неровно сел на табуретку, покачнулся. Невидяще поглядел на палача, по лицу его пробежала тень. Одна щека судорожно задергалась.
— Фамилия, имя? Отвечай! — потребовал Юлинек.
Швед, с трудом выговаривал слова — не пришел еще в себя от удара палача, — ответил. Юлинек усмехнулся и победно записал. Вновь почесал перо о прическу, навострил кончик — на конец садилась разная пыль, мешала писать.
— Чем занимаетесь в Хабаровске? — спросил Юлинек.
Юлинек хорошо знал, что делает Красный Крест не только в Хабаровске, но и вообще на Дальнем Востоке, и сам в свое время пользовался благами, которые для военнопленных пробил Красный Крест. Особенно для славян — словаков, чехов, поляков, румын, едва ли не насильно мобилизованных в германскую армию, из которой они потом бежали тысячами: выходили на линию фронта и поднимали руки.
На этот счет летом семнадцатого года военным министром России было даже подписано специальное распоряжение: пленным разрешалось выбирать своих представителей для общения с властями, приглашать своих поваров, чтобы те готовили сносную еду, прежде всего, национальную, а офицерам вообще создавали ресторанные условия, готовили им деликатесные супы из бычьих хвостов, на второе — мясо на вертеле — еду, для русского человека незнакомую; пленные могли беспрепятственно совершать покупки на местных рынках, создавать свои кассы взаимопомощи и так далее. Полностью снимался контроль с получения книг и периодических изданий.
И все это сделал Международный Красный Крест, представители которого корчились сейчас в «походной гауптвахте» Маленького Ваньки и гадали: что же с ними будет?
Более того, пленным славянам разрешили вступать в брак с русскими подданными — слишком уж много стало появляться в маленьких городах и в деревнях «беспортошных» детишек, ничейных вроде бы, а на самом деле было хорошо известно, кто их отцы, — все это могло привести к повальной беспризорщине.
Приказ военного министра Временного правительства был оглашен в Приамурском крае еще в июне семнадцатого года. Особыми правами пользовались пленные, которых освободили из-под контроля под поручительство «юридических и частных лиц», пленные, «возбудившие ходатайство о принятии их в русское подданство», а также «освобождаемые со включением в разряд трудообязанных пленных славян». Более того, как написал неведомый петроградский грамотей, «в некоторых особенных случаях, например, если просьба о браке мотивирована нравственной необходимостью (даже тогда знали такое суровое выражение, как «нравственная необходимость», погубившая впоследствии в тридцатые — пятидесятые годы немало «русского люда мужского пола»), то браки могут быть разрешены и лицам, не принадлежащим к категориям вышеуказанным». Так в Сибирь и Дальний Восток прирастали не только русскими и пленными славянами, но и чистокровными немчиками.
Правда, в последнем случае разрешение на брак давало Главное управление Генерального штаба, иначе говоря, военная разведка.
Впрочем, где она теперь, военная разведка, какие хлеба ест и из чьих рук? У каждого атамана ныне — своя разведка, свой суд и свои палачи… Юлинек снова почистил перо о свою шевелюру и продолжал допрос.
Когда в вагоне появился начальник военно-юридического отдела, лица Хедблюма и Обсхау украшали внушительные кровоподтеки. Эстонку Хельму те пока не трогали — она сидела в отдельном купе, запертая на ключ, и, поглядывая в зарешеченное окошко на большую мусорную кучу, наваленную прямо посреди железнодорожных путей, стучала губами от страха
— Старые знакомые, — едва глянув на арестованных, произнес Михайлов, пальцем разгреб предметы, изъятые из их карманов, за колечко подцепил ключи, приподнял. — Ты знаешь, Юлинек, что это значит?
— Никак нет!
Михайлов подкинул ключи, коротким ловким движением поймал их.
— Это ключи от конторы, где работают эти господа. Надо поехать в контору, — он снова подбросил ключи и вновь ловко поймал их, — и произвести там обыск.
Лицо Юлииека сделалось задумчивым: не предполагал, не гадал он, что его неудачный поход к «ночным бабочка» обрастет такими клубнями.
— Что-то непонятно? — спросил Михайлов.
Юлинек сделал плечами неопределенное движение.
— Германские шпионы могут прятать там документы, — пояснил Михайлов.
Лицо Юлииека посветлело.
— Верно!
— А посему, как любили говаривать в Царском Селе, — две машины — и к подъезду!
Через двадцать минут конвой из семи человек, возглавляемый начальником военно-юридического отдела, усердно чистил контору, которую занимали люди Хедблюма, искал документы, которые могли бы изобличать их. Нашли миллион шестьдесят тысяч рублей — деньги по тем временам очень большие.
— О! — провозгласил Михайлов и поднял над собой тугую пачку денег. — Вот это они и есть, изобличающие германских шпионов документы.
Все было понятно: чем больше денег, тем значительнее вина Хедблюма и его людей.
Для сравнения: в упомянутых выше дневниках барона Будберга есть запись, что его пригласили на службу в должности помощника военного министра (по существу, — первого заместителя) с окладом в двенадцать тысяч рублей в год… А тут — миллион шестьдесят тысяч!
— Хедблюм — очень опасный человек для России, — объяснил Михайлов и швырнул пачку денег в общую кучу.
Обнаруженные в конторе деньги Красного Креста были реквизированы в пользу калмыковского войска. В войске этих денег никто не увидел, но Маленький Ванька, — пардон, Иван Павлович, познал их приятную тяжесть, здорово оттопырившую карманы не только в штанах, но и в шинели.
Жизнь была прекрасна и удивительна.
Естественно, после того как были обнаружены столь тяжкие улики, Хедблюму со своими сотрудниками оставалось лишь одно — умереть.
— Что прикажете делать с арестованными? — спросил начальник военно-юридического отдела у атамана.
Тот недовольно подвигал из стороны в сторону нижней челюстью, хихикнул:
— А ты разве не знаешь, что надо делать?
— Знаю.
— Выполняй!
Хедблюм, Обсхау, за компанию вместе с ними Хельми Кофф были повешены. Прямо в вагоне — условия тамошние позволяли это сделать, — потом Казыгирей подогнал к ступенькам «гауптвахты» автомобиль, помог Юлинеку погрузить трупы в машину, и они вдвоем отвезли тела казненных за Хабаровск, на глухую дорогу, сбросили там в кювет.
— Самое милое, самое чистое дело — повесить человека, — распространялся Юлинек, когда ехали обратно. — Ни грязи тебе, ни крови, ни вывернутой наизнанку требухи, все культурненько, аккуратненько — душе приятно.
Казыгирей молчал. Нельзя сказать, что убитые произвели на него гнетущее впечатление, — он и сам много раз участвовал в казнях, обыскивал расстрелянных, не боясь испачкаться в крови, но чувствовал он себя сегодня неважно — не выспался, наверное… Или съел что-нибудь не то. Юлинек вытащил из кармана френча золотую пятнадцатирублевую монету, найденную в пиджаке Хедблюма, посмотрел на изображение царя Александра Третьего.