Чужбина с ангельским ликом (СИ)

Ну, от этой темы я уйду, ибо она мне не открыта. А может и открыта, да не интересна. Возвращаюсь к путешественнице. Оказавшись в одном звездолёте с тем человеком-птицей, — так звучало его имя на земном языке, — она ни для кого на Земле не стала утратой. Она к тому времени утратила родных и близких. Статус «сверхчеловека» не защитил её от вполне человеческих трагедий. Бродя по Земле в коконе личного одиночества и горя, от которых её не защитили никакие технологии, она сама и напросилась в ту экспедицию. Десанту присвоили кодовое имя «Махаон», как и самому звездолёту, в котором они отправились в своё путешествие. Женщина имела надежду никогда не возвращаться на постылую Землю, узнав, что планета «Ирис» — тихий Рай, и за исключением горстки поселенцев там нет безразмерного и ненавистного ей, неумного галдящего и вечно чадящего человечества. Она хотела вечности тишины, но не вечности загробной, а тишины одушевлённой, наполненной цветами, сияющими в лучах животворного светила, пусть и не Солнца. Она хотела положенное ей столетие плюс ещё одно столетие, приобретённое в секретных центрах продления жизни, провести в безмятежном Раю. Этакой космической монахиней за раздумьями о вечном, в промежутках, уж так и быть, давая облегчение страждущим, как и положено врачу. Но в космической колонии людей было мало, и болели они мало. Так что ей рисовался подлинный Рай, не иначе. По имеющимся красочным голографическим проекциям «Ирис» таковой и была. Это был выход из её затянувшегося состояния, когда жизнь не мила, а смерть страшна. Ну, а после того краткого, но ужасного путешествия в преисподнюю, чем вывернулся для пришельцев инопланетный Рай, тех, кто был её утратой, кого пережила она сама, она забыла навеки. Когда её, полностью безумную, вернул на Родину её спаситель, ей вложили в её сознание понимание себя как юной и мало что понимающей девушки. Возможно, тот человек был просто жалостлив и женился на ней из сострадания. Она даже родила ему дочь. И на это оказалась способна ваша рациональная медицина. Но вот насколько она рациональна, это уж кому как.
Хороша басня? Мне поведал эту историю ваш врач Франк. Человек в высшей степени не простой, каким многим кажется. Тебе, в частности. Та женщина, о которой я тебе поведал, была женой его сына. Когда город под куполом, где они обитали, был взорван, доктора незадолго перед этим несчастьем как раз отозвали на орбитальную станцию к людям, получившим травмы во время внешнего ремонта оборудования. Жена сына — тоже врач отправилась с ним, чтобы ему помогать. В тот миг и случилось то, что лишило и её и доктора всех им близких и дорогих людей, детей. Доктор Франк утратил старшего сына, внуков, любимую жену. Для оставшейся в живых жены сына Франк и сам впоследствии перестал существовать, — ведь она ничего уже не помнила о прошлой жизни. Это когда её, что называется, исцелили на Земле после того, как она была извлечена из утробы, или что там было у той сущности? Но она-то считала, что её вырвали из радужных объятий Рая, который вернул ей утраченное — семью, мужа, детей. И вдруг ничтожный рядовой мальчишка-курсант повторно лишает её всего. Она бросалась на него как зверь в благодарность за спасение, едва очнулась. Она не хотела никакого возвращения в свою личную пустоту. Так что ему пришлось нейтрализовать её и погрузить в лекарственный уже сон.
— Понятия не имел, что старый Франк сливал тебе свои фантазии на досуге. Скучно ему тут, вот он и сочиняет, писатель-фантаст.
— Да ведь и мы с тобою порождения того самого Фантаста, что именуют жизнью. А разговор наш именно о тайнах нашего ума и о тупиках безумия. О том, как путешествуя в поисках того, что лежит за пределами человеческого познания, легко свалиться в «мычащую бездну». Как тот человек — земной титан. А они, как известно, всегда плохо заканчивают свои битвы с Богами. Почему, как думаешь? Потому, что не имеют вертикального мышления, и всегда стоят наполовину закопанными в сырую землю, то есть в материю, которую лишают в своём самомнении всякого разума и не чуют в ней сверхсложной упорядоченной структуры. Так что выходит, закопаны-то они в свою собственную глупость и самообольщение. Чего ж не говоришь, «складно, мол, дудишь»? Как думаешь, каково жить человеку после того, как эта самая «материя» покажет ему свою изнанку? Думаю, я бы нашёл, о чём поговорить с тем человеком Чёрной Птицей. Это если перевести его имя на язык смыслов. Его потомкам суждено заселить новую Землю после того, как ваша ветхая планета — старуха, изжёванная вашими экспериментами, устанет от вас всех. После чего она превратится приблизительно в то же самое, во что превратилась наша — в окаменелость. Но не завидуй. Ты тоже поучаствуешь в этом приятном деле — в сотворении потомства. Ты для этого и предназначен. Икринка — это твой первенец, да ты и здесь уже расстарался. И молодец! За что тебя и люблю. За отцовскую щедрость. Не скупись и дальше.
 
Отец не перебивал дедушку, оставаясь спокойным к его издёвкам над собою.
— Мой первенец родился на Земле, — ответил он дедушке, — Лоролея — второй мой ребёнок.
— Откопал же ты ей имечко! В духе «чёрного немецкого романтизма», одним словом! Только не понадобится оно ей на будущее. А сын у тебя родится обязательно, уж тут ты точно расстараешься. Ты как земляной демиург оставишь после себя немалое потомство.
— Почему земляной? Это в метафорическом смысле или в смысле примитивной черноты, сырой недоделанности? Я русский, а не немец, если в том самом анекдотическом смысле, в каком ты употребил это слово сейчас. А кстати, — и он воззрился в лицо дедушки, изучая его горбоносый профиль, уже не скрывая удивления, — чего это доктор раскрывал перед тобою всю генетическую подноготную, касающуюся других, а не его лично? Он и сам состоит из весьма сложного замеса кровей. Да у нас на Земле этот вопрос давно не первостепенный, хотя и любопытный. Разделение людей происходит в действительности на таком глубинном уровне, что форма носа и цвет глаз никак не свидетельствуют о наличии или отсутствии у человека развитого интеллекта и утончённых эмоций, как и о качестве самого их духа. Вот ты по виду человекообразная пакля, рыхлая и бесформенная структура, так что не поймёшь, чего в тебе больше — пустого воздуха или сваленной путаной дребедени. А ведь ты не просто лицедей, ты что-то настолько страшное. Ты, хотя и полуразрушенная, химера — оборотень. И клыки у тебя есть, хотя они и не буквальные. Вот только не пойму, почему ты меня так и не способен укусить до смерти, как тебе очень того хочется. Есть у меня подозрения на твой счёт…
— Какие же? Говори, если начал.
— Что ты, отец — балагур есть опасный душегубец, и что жизнь человеческая для тебя тьфу, если тебе она помеха в чём-то. Или просто не понравится тебе кто. Вот как человек из чувства брезгливости или досады прихлопнет иногда какое-нибудь членистоногое. И Гелия такая же. Только у неё брезгливость сочетается с её вселенской жалостью к тварям низшим и неполноценным. К тому же Гелия уже не способна рожать. Откуда дети тут?
— Ага! Я лицедей, а сам-то! Перед кем лицедейством развлекаешься? Я вижу на два метра вглубь от того места, где ты сидишь, хотел бы сказать, что и вверх тоже, но верха этого, если честно, не прозреваю. Что же не удивил я тебя историей о Птице — человеке? Или ты утратил живой интерес к делам земным?
— К делам земным — нет. А к твоим сказкам — да.
— Сказка — это концентрированная история. Не более того.
Лик солнечного Ангела в маленьком овале
Я уже сидела рядом с ними на обширной скамье, слушала дедушкины «сказки», и отец не прогонял меня. Он смотрел на меня иначе, чем прежде. Задумчиво и грустно. То ли ясный свет дня, то ли трепет розовеющей листвы, переходящий в белоснежную зацветающую макушку дерева, в тени которого он сидел в глубине нашего сада, но чёткие черты его лица размывались воздушной розовеющей дымкой и делали его непостижимо молодым, открытым и непохожим на того, кого я знала прежде. Или же я видела его сквозь некое тёмное облако предубеждения, искажая его своим детским восприятием. А сейчас я взрослела?