Блад: глубина неба
Шентэл напряжённо молчал.
– Понимаю, – вновь заговорил доктор Уайтхезен, – ты пока не готов к этому, и я даже не буду просить тебя присутствовать на таких процедурах. Но я старею, и через несколько лет мне придётся оставить это дело. Я должен передать его тому, кому доверяю. Если ты откажешься, тогда, мой мальчик, мне незачем будет платить столько денег за твою учёбу.
– Но, сэр, у нас уговор! – возмутился Блад. – И в нём не было ни слова про такие… процедуры!
– Было условие, что я оставлю тебе свою практику.
– Общую!
– И эту тоже.
– Но сэр!
– Я не настаиваю, Шентэл, не надо кричать. Подумай. И соглашайся, если хочешь поступить в академию.
– А если откажусь? – понизил голос Винтерсблад.
Уайтхезен равнодушно пожал плечами:
– Тогда – приют. А я продолжу искать себе достойного преемника.
Выбор был очевиден: до академии ещё несколько лет, несколько лет и в самой академии. Кто знает, что успеет случиться с незаконной практикой Уайтхезена за это время? Кто знает, что может случиться с самим Уайтхезеном? И Блад согласился.
Минул ещё год.
В зимний вечер одного из «подвальных» приёмов Шентэл сидел в своей комнатушке, зубрил очередной заданный урок, как вдруг дверь распахнулась, и в комнату без стука вошёл Уайтхезен. Блад никогда раньше не видел его в таком состоянии: обычно спокойное лицо доктора нервно подёргивалось, пальцы заметно дрожали, на побелевшем лбу выступила испарина. Мужчина покинул кабинет, забыв снять заляпанный кровью резиновый фартук и нарукавники, чего с ним никогда не случалось. Он присел на краешек кровати, медленно и глубоко втянул носом воздух, словно набираясь духу перед очень неприятной задачей. Шентэл вопросительно смотрел на доктора, но тот отвёл взгляд, уставился в пол, словно хотел разглядеть на протёртом ковре что-то важное.
– Она умерла, – каким-то не своим, слишком гнусавым голосом выдавил Уайтхезен.
– Кто? – не понял Шентэл.
– Прямо во время процедуры, – не обратив внимания на вопрос, продолжил доктор. – Я не знаю, что делать. Нас посадят в тюрьму, Шентэл! А потом повесят! – закончил фразу уже срывающимся шёпотом.
Он сложил дрожащие ладони и зажал их меж колен, испачкав кровью светло-серые брюки. В маленькой спальне, вмиг пропахшей резким, тревожащим медицинским запахом, воцарилась тишина. Её нарушала лишь правая нога доктора, которая мелко отстукивала дробь на деревянном полу.
«Горжерет литотомический! – мелькнуло в голове юноши, когда он наконец осознал случившееся. – Хренов доктор со своей сраной подвальной практикой!»
– Может быть, можно устроить всё так, будто пациентка умерла во время какой-то другой операции? Перенести её наверх, замаскировать… – начал он вслух, но договорить не успел.
– Что там замаскировать?! – шёпотом закричал Уайтхезен, выпростав ладони и растопырив трясущиеся пальцы. – Я доктор общей практики, а не хирург! – он вскочил, прошёлся туда-сюда по комнате, резко остановился перед сидящим на стуле мальчишкой. – Мы должны что-то придумать, мальчик! Избавиться от тела. Другого выхода нет, – пробормотал он, блуждая вытаращенными глазами по стенам комнаты. – Шентэл, – безумный взгляд доктора остановился на лице Блада, – ты должен мне помочь, – седой мужчина начал медленно оседать на пол.
Блад уже был готов подхватить его, сделать искусственное дыхание, попробовать вновь запустить остановившееся сердце или что ещё требуется в таких случаях. Но врач лишь опустился на колени, намертво вцепился длинными пальцами в Винтерсблада. Если бы под его ледяными руками оказались не запястья, а шея, парень бы уже посинел от удушья.
– Помоги мне, Шентэл! – пролепетал посеревший старик, совсем не похожий на статного, вальяжного, уравновешенного доктора Уайтхезена. – Помоги мне, ты же обещал! Иначе мы оба пропадём!
Блад смотрел на наставника с высоты своего стула, стараясь не встречаться с ним взглядом, но не в силах отвести глаза от трясущихся щёк, бледного, взмокшего лба, изрезанного глубокими морщинами. Юноша с усилием разомкнул плотно сжатые челюсти:
– Какого горжерета вы вообще за это брались, доктор общей практики?
Вместе они спустились в подвальный кабинет, и Бладу пришлось поддерживать вмиг одряхлевшего доктора под локоть. Уайтхезен остановился на пороге, не в силах войти внутрь. Шентэл потянул его за локоть, но доктор замотал головой, упёрся свободной рукой в косяк, вцепился в деревяшку так, что побелели пальцы, словно мальчишка стал бы втаскивать его в кабинет силой.
– Нет-нет, не могу, – беспомощно запричитал старик, – не могу, не могу! Шентэл, там на полу… я достал простынь… заверни её, ладно? Заверни, хорошо? Сделаешь?
Блад сжал побледневшие губы и мрачно вздохнул, буравя взглядом седой висок доктора, старательно отводящего глаза. Скрюченные пальцы старика по-прежнему впивались в косяк и не думали ослаблять хватку. Всё придётся делать самому, иначе труп так и останется лежать в докторском подвале. Всё придётся делать самому. Он переступил порог кабинета.
Девушка лежала на спине, запрокинув голову, и была совсем юной, не старше Винтерсблада. Рядом с ней на высоком табурете стоял железный таз с густым кровавым месивом, в котором плавало что-то склизкое. Бескровные губы мёртвой были полуоткрыты; светлые, неподвижные глаза удивлённо распахнуты; к белому лбу прилипли вьющиеся прядки медных волос. На маленьком тонком носу девушки брызгами крови рассыпались рыжие веснушки. Она не была похожа на шлюху. Просто кем-то обманутая девочка, которая верила, что Уайтхезен поможет ей. А он её убил.
«К чёрту эту практику! Он не заставит меня делать эти свои „процедуры“, пусть хоть трижды оплатит обучение!» – подумал Шентэл.
Блад долго не решался прикоснуться к бездыханному телу. Его не пугали ни смерть, ни кровь – их он уже видел. Его пугала тонкость и хрупкость девушки, – почти прозрачность, её беззащитность и доверчивость. Когда он поднял мёртвую на руки, она оказалась невесомой и ещё тёплой, как только что подбитая камушком из рогатки сорока.
– Мы её похороним? – спросил юноша, завернув девушку в простыню.
– Что? – встрепенулся шумно сопевший за порогом доктор. – Похороним? Как?! Мальчик, на улице декабрь, мы не сможем выкопать яму! У меня и лопаты-то нет! И где нам её копать, не в городе же?! А если на кладбище, то нас может заметить смотритель, – нервно затараторил старик, – и тогда он сообщит жандармам, нас посадят в тюрьму, а потом повесят! Нас обоих повесят, не иначе! Не-е-ет, я не готов ради этого жертвовать собой! А ты, Шентэл? – Уайтхезен оторвался от косяка и заметался по узкому коридору.
Яростно потирая заднюю сторону шеи, он продолжил, обращаясь к мыскам своих ботинок:
– Здесь недалеко есть сточная канава. Там неспокойный район, всякое случается. И жандармы туда не любят наведываться. Так что найдут её нескоро. А там, глядишь, уже и не узнать будет, кто она была да что с ней случилось.
Пытаясь сохранить остатки самообладания, Шентэл сжал кулаки и закусил нижнюю губу так сильно, что рот мигом наполнился отвратительным стальным привкусом. Блад сделал глубокий вдох, представляя, как выходит в коридор, хватает суетящегося там доктора за шиворот и тащит в кабинет. Тот сопротивляется, цепляется за всё, что попадает под руку, и на пол летят перевёрнутые шкафчики со стеклянными дверцами, этажерки, во все стороны со звоном брызгает битое стекло и металлические инструменты. Но Блад не обращает на это внимания, подтаскивает доктора к тазу с кровавыми отходами и макает туда его рожу с трясущимися щеками и вытаращенными глазами. Так тыкают в его же дерьмо нагадившего на кровать кота. Руки доктора когтят воздух, пытаясь достать до Винтерсблада, но тот снова и снова окунает его голову в таз, а потом держит, пока седой не перестаёт дёргаться.
– Что? – бледное, покрытое испариной лицо доктора беспокойно выглянуло из коридорного полумрака. – Что ты так на меня смотришь, Шентэл?
– Я. Не стану. Этого. Делать, – процедил Блад.