Владыка битвы (СИ)

Но почему? За что? Что я сделал, чтобы снова оказываться в таком дерьме? Да, я знал, что Скегги нельзя будить, пока брат не проснётся сам. Выходит, мне не следовало обращаться к рунам, а убедить хускарлов голосом? Почему же меня наказывали лишь за то, что я применял навыки и знания начертателя?
Сейчас, именно сейчас, я больше всего нужен Скегги и хирду. На носу битва за Омрик, сражение с мерглумцами и жрецами мёртвого бога. Я должен быть там, сражаться мечом и посохом!
— Тебе повезло, — продолжил голос Ормара. — Отдав всю силу, колдуны умирают, ибо больше нечему поддерживать в их телах жизнь. Но в тебе текут остатки крови богов. Пусть и жидкая, но кровь Химмеля смогла удержать тебя на земле людей. Ты показал, что можешь быть хорошим колдуном, явил могущество и справился с тяжёлыми ритуалами, но отчего-то решил, что отныне сможешь помогать себе лишь колдовством. Это ловушка, и ты сам себя в неё загнал. Теперь учись жить заново без рун и силы, как обычный муж. И когда ты сможешь достигнуть желаемого без колдовства, сила к тебе вернётся. Помни, Хинрик Фолкварссон: когда бессильны руны, наступает время браться за ум и сталь.
Голос Ормара снова обрушил на меня жуткий хохот. Я закричал — вернее, вопил мой разум, едва державшийся за воспоминания и образы прошлого. Этот нечеловеческий смех давил, размазывал меня по бесконечной тьме, пока я не покорился и не забылся окончательно. Тьма взяла надо мной верх, поглотила, размыла сознание и растворила в себе. Начертателя Хинрика Фолкварссона больше не существовало.
И когда я осознал это — то была моя последняя мысль, последнее горькое чувство, — тьма разорвалась в клочья, и я сделал первый вдох.
* * *
— Ыагх!
Я распахнул вылезающие из орбит глаза и, хрипя, принялся жадно глотать холодный воздух. На грудь словно положили наковальню. Пальцы были чужими — скрючились, скребли сломанными ногтями землю. Тело, которым я некогда так хорошо владел, извивалось от боли. Мышцы одеревенели, ноги свела судорога, и кому-то пришлось подскочить ко мне, чтобы придавить к земле и не дать покалечиться.
— Хинрик! — Выдохнул кто-то мне в ухо. — Во имя Всеотца, ты жив!
Я бился ещё какое-то время, давая телу привыкнуть к тому, что мы снова живы. Понемногу моё дыхание начало выравниваться, сердце перестало так исступлённо колотиться, а глаза снова могли различать свет, тьму и цвета.
— Говорить можешь? — спросили меня откуда-то сверху. Я повернулся на голос и увидел Скегги.
Жив, здоров, бодр и в полном сознании. Та же залихватская ухмылка на лице, какую я всегда помнил и любил в брате. Та же медвежья хватка — выходит, это он держал меня и не давал удариться головой о землю. Только глаза у него стали другими. Не было в них больше тревоги или смятения. Лишь холодный блеск и невозмутимое спокойствие. До того невозмутимое, что меня пробрал холод.
— Скегги... — улыбнулся я. — Получилось...
Брат кивнул.
— Ты спас меня, но, видать, дорогой ценой. Мы уже думали, что ты оставил нас. Вива объяснила, на что ты пошёл ради хирда... — Брат аккуратно отпустил меня и виновато развёл руки в стороны. — Прости, что обрядили тебя в погребальные одежды. Ты не дышал. Сердце не билось. Мы собрались тебя хоронить.
— Как долго?
Я взглянул вниз и вздрогнул. Действительно, нарядили меня так, словно собирались класть в землю.
— День, ночь и день, — ответила брат. — Я проснулся на следующем рассвете после вашего собрания.
И они тащили моё бездыханное тело всё это время? Ну Скегги, ну и ну... Но если я провалялся в беспамятстве так долго, то наш хирд опоздал с атакой.
— Значит...
Скегги, угадав мои мысли, кивнул.
— Мы упустили момент, о котором говорила Гулла. Действовать решили так же, но теперь придётся молить богов, чтобы этот священный праздник мерглумцев тянулся подольше.
Оглядевшись, я понял, что не узнавал местности. Это не было лагерем. Стояла ночь. Костров не разжигали. Среди черных стволов деревьев я видел лишь тени крадущихся северян.
 
— Где мы?
— На пути в Омрик. Йирдман, Вива и ещё пять воинов ушли на хутор. Мне повезло проснуться, когда остальные ещё не покинули лагеря. Поэтому три десятка я оставил в лагере с Кьеллом — чтобы помогли взять Цепную башню на нашем берегу. А всех прочих веду брать мост через Улу.
— Но где мы сейчас? — повторил я.
— Переправились через ручей и остановились на ночлег. Так что, можно сказать, мы уже не в Свергло, а в Мерглуме, — сладострастно улыбнулся Скегги. — Наконец-то.
Я умолк, обдумывая рассказ брата. То, что Кьелл остался с подкреплением для взятия башни — хорошо. Йирдману я не то чтобы не доверял, но считал его чрезмерно заносчивым. Мог начать тянуть одеяло на себя, но при Кьелле вряд ли распетушится. Да и за Виву так всё же было спокойнее: если нам удастся перебраться через Улу, вокруг Омрика начнётся побоище, и я не хотел рисковать жизнью единственной колдуньи в хирде. От меня толку никакого, Гулла ждала нас в Омрике.
— Здесь задерживаться нельзя. Пройдём через лес — здесь есть быстрые тропы. Возьмём мост сегодня же ночью. Я хочу, чтобы к рассвету мы все оказались на другом берегу и ждали нужного момента.
Судя по всему, закат наступил совсем недавно. На небе уже виднелся тонкий серп растущей луны. Хоть это радовало — сила Вивы и Гуллы набирала рост.
— У меня не получится колдовать для тебя в битве, Скегги, — хрипло сказал я, стаскивая погребальную рубаху. — Вообще я должен был погибнуть, но боги на время просто лишили меня силы.
Брат задержал на мне взгляд, и отчего-то я ощутил беспокойство. Странное чувство. Вроде всё было как прежде — но Скегги стал иным. И от этого его внимательного, но холодного взгляда мне стало не по себе. Словно в этот момент он обдумывал, а стоил ли вовсе оставлять меня в хирде, раз я стал беспомощным.
— Надолго? — наконец спросил он.
— Этого не знаю.
— Скверно. Впрочем, главное ты уже сделал. — Брат накинул на мои плечи собственный плащ. — Благодаря тебе я жив и не собираюсь делать твою жертву напрасной. Омрик будет взят любой ценой. Пойдём, покажу тебя нашим. Они обрадуются и немного испугаются, конечно, когда узнают, что ты восстал из мёртвых. Но сперва лучше оденься.
Он сказал это тихо, но весело — и это возродило воспоминания о нашем знакомстве. Нет, в Скегги что-то переломилось, но я не мог понять, что забрали боги и что вложили в него вместо отнятого. Кем он был для них? Каким орудием стал и для чего отныне предназначался? Кто из богов решил ему улыбнуться?
— Кстати, где мои свиньи? — спросил я, вернув плащ Скегги. — Надеюсь, вы не сожрали их с горя?
— На них твоё клеймо. Их бы закололи и отправили вместе с тобой к Гродде. Но не успели.
— Уже хорошо.
Моя одежда нашлась здесь же — готовясь к погребению, сверы решили похоронить вместе со мной и все принадлежавшие мне вещи: плащ, рубаху, штаны, эглинские сапоги из добротной кожи, колдовские принадлежности и оружие. Одеваясь, я сложил всё колдовское в мешок — сейчас это ни к чему. В кои-то веки от Хинрика с топором будет больше толку. Когда я закончил со сборами, Скегги отвёл меня на освещённую сиянием звёзд поляну, где расположилась часть наших людей.
— Отдыхай, Хинрик. — Знаком приказав людям не шуметь, он снял с пояса мех и подал мне. — Пряный мёд, твой любимый. Я хотел положить его в твою могилу, но рад, что его будет пить живой брат.
Я кивнул в знак благодарности.
— Как ты себя чувствуешь? — Спросил брат, усевшись рядом.
Я прислушался к ощущениям и неожиданно для себя понял, что не чувствовал ни боли, ни усталости. Лишь разум пребывал в смятении, не понимая, кем я теперь стал для хирда. Раньше все знали, с какими вопросами ко мне можно было обратиться. Сейчас я ничем не отличался от того же Йирдмана, разве что боевого опыта у меня было поменьше.
— Готов биться за тебя, — улыбнулся я Скегги. — Всё хорошо, правда. Раз не могу служить тебе как колдун, стану твоим воином.