Холодное блюдо

– В три.
Я не поймал ее взгляд, потому что к тому времени, как я поднял голову, Вик вернулась к блокноту; из уголка ее рта торчала вилка, словно рыболовный крючок.
– Ты правда скучал по мне.
Это правда.
Я припарковал Пулю напротив спортивного магазина. За сегодня меня больше никто не увидит на главной улице – это слишком опасно для психики. Я прошел мимо рыболовного отдела, миновал ряды флисовой одежды и остановился перед главным прилавком. Там стоял тощий рыжий парень, который читал «Курант» и не сразу меня заметил. Я был единственным посетителем в магазине.
– Чем могу помочь?
– Дэйв здесь?
– Он в кабинете. – Я подождал. – Хотите, чтобы я его позвал?
– Да, пожалуйста. – Парень неуверенно на меня посмотрел. – Не переживай, я ничего не украду.
Он повернул за угол и прошел в сторону склада.
Я посмотрел на стойку с оружием вдоль правой стены, вспомнил мнение, согласно которому наша страна стала такой, какая она есть, благодаря оружию, и задался вопросом, хорошо это или плохо. Мы были воинственным народом. Впрочем, я не судил нас строго; в этом не было необходимости, история сделала это за меня. Десять крупных войн и бесчисленные стычки за последние двести лет говорили ярче любых слов. Но это политическая история, а не личная. Я вырос на ранчо, но из-за отца не перенял романтику оружия. Он считал оружие инструментом, а не каким-то полубожеством. Люди, которые давали своему оружию имена, вызывали у нас подозрения.
Я шел по проходу и смотрел на полированные ореховые рукоятки и блестящие синеватые стволы. Там висели и красивые охотничьи ружья с ручной гравировкой, и уродливые винтовки AR-15, похожие на игрушки. Между спусковыми скобами вились маленькие цепочки, которые заканчивались в каждом ряду небольшими бронзовыми замками. Как будто оружие в кандалах. Некоторое могло быть хорошим, некоторое – плохим, но понять можно только после того, как возьмешь в руки.
К тому времени, как я вернулся в начало прохода, Дэйв уже ждал меня.
У него было умное лицо, обрамленное очками в металлической оправе, которые подчеркивали его бледные глаза. Он был похож на сову-баскетболиста в расстегнутой рубашке. Дэйв родился в Миссури и умел говорить непринужденно-деловито, что всегда мне нравилось. А еще он умел держать рот на замке.
– Тебе нужна винтовка?
– Нет, мне хватает. – Я бросил взгляд на парня, облокотившегося на прилавок.
– Мэтт, помоги разгрузить поставку, хорошо? – Тот ушел. – Что-то серьезное?
– Может быть. – И я обрисовал ситуацию без имен, мотивов и точных данных.
– Шарпс?
– Или что-то подобное?..
Дэйв сжал подбородок рукой и посмотрел на свою стену с ружьями и винтовками.
– У нас есть несколько копий.
– Итальянских?
– Да.
– Pedersoli? – Мне захотелось выпендриться.
Дэйв отпустил подбородок и поправил очки на носу.
– Вообще-то, так и есть.
Мы пошли по проходу, и Дэйв открыл замок на конце цепи. Я ждал, что винтовки так и посыплются.
– Это старые Pedersoli, как раз после того, как купили «Гарретт». – Я глубокомысленно закивал. – Вряд ли они стали выпускать что-то новое.
Я еще немного покивал. Забавно быть экспертом по итальянским винтовкам, в чем-то конкретном. Дэйв протянул мне винтовку. Она походила на оружие Омара размером и весом, но на этом сходство заканчивалось. Металл ствола был искусственного мутно-синего старинного цвета, а ручка казалась твердой и пластиковой. Несправедливо было сравнивать это с музейным экспонатом, из которого я стрелял утром, но иначе никак.
Я поставил курок на предохранительный взвод и открыл затвор, как будто внутри были гильзы и надо было аккуратнее обращаться с ударником. Удивительно, чему можно научиться, если общаться с Омаром. Винтовка была хорошей, но совсем не такой, какую я видел утром.
– Какая у нее точность стрельбы?
– Довольно хорошая.
Я приложил узкий приклад к моему синяку на плече. Он идеально вписывался. Я поднял ствол в сторону окна и представил себе буйвола, который сидит за столиком на улице и попивает кьянти.
 
– Четыреста шестьдесят метров?
– Боже, нет.
– Не дойдет? – опустил я винтовку.
– Дойдет, но точность явно пострадает. Особенно у копий.
– Их много купили? – Я отдал ему оружие.
– Не то чтобы.
– Можешь сказать, кто их купил?
Дэйв медленно выдохнул, вытягивая губы.
– Я могу кого-то вспомнить, но лучше дойти до компьютера и распечатать список.
– Отлично. – Он снова закрыл замок, и я пошел за ним к компьютеру у прилавка. – А настоящие ты продавал?
– Нет.
– Сколько стоит хорошая 45–70?
– Примерно столько же, сколько отпуск в Тоскане, – снова выдохнул Дэйв.
– А как насчет патронов… их ты много продал?
– Кто знает?
– Можешь найти?
– Это займет больше времени.
Я многого просил и знал это.
– Мне это очень поможет.
– Ничего, если я отдам все завтра? – Дэйв потянулся и включил принтер.
– Да, все хорошо.
Какое-то время он наблюдал за тем, как принтер прожевывает бумагу, потом вытащил лист и отдал мне, не опуская на него взгляд.
– Ты не хочешь посмотреть? – спросил его я.
– Это не мое дело.
Я сложил лист вдвое и протянул руку.
– Спасибо, Дэйв.
Руби сказала, что надвигается холодный фронт, и к утру должно было выпасть более десяти сантиметров белого вещества. Я бросил куртку на пассажирское сиденье. Если хорошая погода скоро закончится, надо наслаждаться ею, пока есть возможность. Я завел Пулю, опустил окно и положил руку на дверь. Приятно расставить локти пошире.
Компьютер винить нельзя – наверное, он выдал три имени в алфавитном порядке. И первым был Брайан Конналли-Терк.
 6 
В 1939 году мама попросила Люциана Конналли подмести крыльцо пыльного дома на ранчо. Он отказался, и когда у него спросили, что он собирается делать, тот ответил: «Уеду в Китай». Так он и сделал.
Люциан не любил семью.
Окончив армейскую летную школу в Калифорнии, он сразу же присоединился к Американской группе добровольцев, состоящей из ста военных не призывных пилотов США, которые служили наемниками и оснащали китайские националистические военно-воздушные силы. Политическое рвение Люциана подкреплялось обещанными китайцами зарплатой в 750$ в месяц и премией в 500$ сверху за каждый сбитый японский самолет. Люциан понял, что в этом деле у него талант, и к 6 августа 1941 года, когда он покинул Китай, у него накопилось целое состояние. Чуть больше года спустя он вернулся к Тихому океану на авианосце «Хорнет», разбомбил Токио на огромном B-25, упал в Желтое море, был схвачен японцами и приговорен к пожизненному заключению.
Люциан не любил японцев.
На стене частной комнаты № 32 в доме престарелых Дюрана висел пожелтевший от солнца, разлагающийся круг в причудливой золотой рамке. Под зернистой фотографией пяти мужчин в летной форме и затейливым шрифтом был перевод: «Жестокие, бесчеловечные, зверские американские пилоты во время решительного вторжения на священную территорию Империи 18 апреля 1942 года сбросили зажигательные средства и бомбы на гражданские больницы, школы и частные дома и обстреляли школьников. Они были схвачены, преданы суду и строго наказаны в соответствии с военным законодательством». Двоих из пяти вывели на улицу сразу после мнимого судебного разбирательства и казнили на месте; оставшихся троих ждали сорок месяцев пыток и голода. Люциан был самым низким, в центре, с дерзким выражением лица и широкой улыбкой.
После войны Люциан вернулся в Вайоминг, а потом – в округ Абсарока. Его быстро назначили шерифом, потому что круче не было никого в четырех ближайших штатах. И он доказал это, когда в середине пятидесятых баски-контрабандисты чуть ли не взорвали его правую ногу.
Люциан не любил басков.
Он обвязал вокруг взорванной ноги ремень от M1903, которую держал на заднем сиденье своего «Нэша», и сам доехал 50 километров до Дюран из Джик-Крик-Хилл. Ноги́ он лишился.