Между честью и истиной (СИ)
Судя по адской головной боли, вид у меня был бледный. Машину трясло на ухабах, и каждый удар отдавался набатом под черепом. Еще и Сержант рокотал, что твой гром. Я было заикнулась с просьбой быть чуть потише, но он рявкнул так, что я заткнулась до самого Приозерска.
- Увольнительная... - и дальше шла непереводимая игра слов, причем сразу на трех языках. - Да чтоб я... - и тирада продолжалась, с рядом весьма обидных определений в мой адрес. - Да когда-нибудь... - и все узнавали много нового о сексуальных практиках моих предков до седьмого колена и их предположительном родстве с представителями флоры и фауны заповедных мест.
- Да что я такого сделала-то!
Еще до ответа Сержанта наши заржали, причем всем составом.
- Ничего. Совсем ничего! Кто в соседний бар на полчасика отпросился?
- Я-я-я, - протянула я после короткой паузы, помня, что свой ответ Сержант получит, и он не в гляделки играть будет, как князь, он у нас существо грубое и неинтеллигентное.
- А кто там нажрался, как последняя скотина, за эти "полчасика"??
- Да я ж...
Но он уже не слушал.
- Кто на стволе оружия чужие лифчик с трусами крутил и кричал про "феминизм - сила"?! Какой, твою мать, феминизм?! Весь кабак аж рыдал... А что ты, пташка наша голосистая, за песню своему белобрысому спела, что у него глаза стали шире стакана?? Я такой гадости, как эта, век не слыхал. Кто и какого губернатора приказал скормить волкам?
- Да это "Аквариум"!
- Какой, чтоб тебя, аквариум?! Натуральный деревенский бунт!
- Да песни Гребенщикова тут все сто лет знают...
- Ну, блин, у вас и традиции... А на кой предмет ты стриптиз пыталась устроить в кабаке? И почему обязательно на фоне пожара?! - я мучительно зажмурилась, припоминая дорожку догорающего виски на стекле стойки, спину уходящего Эгерта и внезапно тесный ворот футболки, жаркий и мешающий дышать. Форменная куртка куда-то пропала еще раньше. - Не-е-ет, ты не молчи, ты говори! Не все ведь видели, пусть люди хоть послушают!
- Э-э-э, - я резко перестала быть, как там Полина выражается... речевым существом, вот. Впрочем, у моих сослуживцев со словами было не лучше: они хрюкали, фыркали, давились хохотом и пытались упасть с рыданиями под сидения.
- А кто на потолке бара очередью из автомата сердечко нарисовал, а потом сказал: "Какая хорошая жопа, жаль, ничья"??
Сержант остановился перевести дух и закончил контрольным в мою и так больную голову:
- И каким попугаям ты требовала свободы, когда тебя, дуру бешеную, наконец скрутили? И чьи это стихи ты в казарме читала матом, про селедку? Вряд ли ведь собственные?
Сержант вдруг переменил тон и тему:
- Между прочим, спиши потом слова. Стихи ничего так, прочувствованные. Знал человек жизнь, сразу видно, - и вернулся к прежнему. - А тебя мы воспитывать будем. Не-ет, пороть я тебя не стану, и не надейся. Все равно без толку.
- Да ты даже не проверял, - вскинулась было я, но заткнулась под его взглядом.
- До конца месяца будешь приводить одежду в порядок и думать, шнурки гладить и внимать отеческим наставлениям досточтимого Нуаля, пряжки полировать и устав цитировать. А чтобы тебе точно скучно не было, сдадим напрокат в детский сад, они сильно просили и плакали. Тебе там самое место.
Утром после развода Сержант поднял меня с плаца за воротник, прошипел "прекрати паясничать" и повел сдавать с рук на руки Полине. Я пыталась было упереться, что дорогу знаю, но он мило улыбнулся, очень-очень мило, и сказал, что нет-нет, ему совсем не сложно, а так оно будет надежнее. Я вздохнула и поплелась за ним.
Когда мы пришли, Полина сказала, что очень рада, поблагодарила за то, что нашли возможность выделить человека в сезон, и сразу вытащила из шкафа два с лишним метра шнура толщиной примерно с мизинец. Я попыталась попятиться, но сзади стоял Сержант. Полина коротко объяснила ему суть дела: ей был нужен кто-то, играть за "взрослого" в ее играх с детьми, потому что сама она правила рассказать может, бегать и лазать тоже справляется, а вот прыгать и падать - нет, врачи давно запретили. Меня она все же знает, ну и вот. И как здорово, что Сержант так любезно согласился, и когда же ей меня вернуть ему в целости и сохранности? Сержант хмыкнул, что, мол, до конца месяца, а то и далее, я совершенно, просто абсолютно свободна, потому что никто в своем уме мне, такой, сортир и половую тряпку не доверит, разве что берцы в зеркало полировать, да к концу месяца, если замечаний не будет, картошку чистить допустят. И поделился причинами, то есть утренней их частью. А потом и вечерней, в общих чертах. А потом сказал, что берцы почистить я и вечером успею, а дети - это святое.
Полина посмотрела на него неожиданно задумчиво:
- Картошка. Какая хорошая мысль! Детям, кстати, будет полезно освоить этот навык, но ближе к осени.
Внутри себя я замерла в тоске - сейчас они как сговорятся, и я весь сезон в казарме просижу. Они, можно сказать, ударили по рукам, и Сержант наконец ушел, пообещав вечером вернуться и оставив меня у Полины в кабинете. В качестве игрового школьного инвентаря, не иначе.
Полина кивнула мне на стул
- Присаживайся и рассказывай. Сама рассказывай. Честно.
- Дак а чего, - я с удовольствием плюхнулась на стул. - Я это... До конца месяца тут.
- Дак - это утка, милая, - заметила она с нехорошей прохладцей. - И что было на этот раз? Мордобой, пьянка, самоход?
- Ну-у-у, - и я поняла, что рот у меня сам растягивается в улыбке до ушей. В баре все же было очень весело.
Но Полина косо глянула на меня:
- Зая, давай без сцен. Или я спрошу это вечером у твоего начальства и буду все знать на несколько часов позже, вот и все.
Когда она, обращаясь к кому-нибудь, говорила "зая", это всегда было очень плохим признаком. Я за ней такое давно знала. Не стоило дожидаться обращения "драгоценная моя".
- Дебош, вообще-то, - призналась я. - Но было весело.
- Ахха... Стекла в кабаке целы?
- Конечно.
- А теперь, заинька, пожалуйста, внятно и подробно назови причины, по которым ты осталась в казарме на месяц, без увольнительных и Охоты.
Вздохнув, я посмотрела на руки и начала перечислять.
- Я пела. Песню "Аквариума". Требовала освободить попугаев. Читала стихи в казарме, матом. Судя по записи, душевно вышло, со слезой в голосе в нужных местах. Еще выступала за феминистическую платформу и ее срочное внедрение в жизнь.
- Все? - бесцветным голосом спросила Полина.
- Еще немножко постреляла, - призналась я. - Но не по окнам.
- Стены, потолок?
- Потолок, - разговор мне нравился все меньше.
- Дай-ка догадаюсь... слово из трех букв, так?
- Нет.
- Формально цензурно? И сразу второй вопрос - только пьяный стриптиз был или, может быть, признания в любви первому не увернувшемуся?
- Формально даже гламурно. А может, оставим это?
- Нет. И давай не затягивать.
- Пожар был... Маленький... А перед этим я за феминистическую платформу и ее претворение в жизнь и выступила. А белье я одолжила у стриптизерши, отличная сцена была: она у пилона во всей красе, а рядом я в форме с ее бельем на стволе. А футболку порвала, потому что душно вдруг стало. Это не стриптиз был.
- И сколько в тебе было?
- Не помню. Но не очень много.
- Если стало душно в футболке - было слишком много. Но это бывает, когда пьешь поверх нервов и недосыпа... Алиса. У меня к тебе очень серьезная просьба.
- Да? - я посмотрела на Полину.
- Я очень прошу тебя не позорить память Леонида такими выходками. Между нами, мои аплодисменты шутке на плацу. Она, конечно, за гранью добра и зла, но безусловно удачна. Он тоже оценил бы.