1000 не одна ложь

— Кто?

— Фатима… первая жена Кадира. Она приказала отпустить пленного и поселить… поселить…

— ГДЕ ПОСЕЛИТЬ?

— В ваших покоях.

Я убрал кинжал и сунул за пояс, потом выдернул из кобуры пистолет Али и спрятал туда же. Значит, старая сука в этом замешана. Но ей-то какая выгода. Что ее может связывать с Рифатом?

— О моем появлении не должны знать, пока я сам об этом не объявлю. Веди себя, как обычно. Будь готов посадить ублюдка Рифата обратно в клетку. Прикажи своим людям оцепить здание. Никого не впускать и не выпускать. Поставь охрану в коридорах. Без моего приказа ничего не делать.

Он быстро закивал и шумно выдохнул.

— Плохо работаете. Я беспрепятственно проник на территорию дома. Сегодня же вызовешь людей, и закроете все дыры в ограде, добавите камеры наблюдения и на заднем дворе тоже. Понял?





ГЛАВА 26




Джабира была права… Грязью провонялся каждый миллиметр этого дома, каждая ступень и плинтус, каждая плитка. Я поднимался по лестнице в свои покои и… ощущал, как запах забивается в ноздри, и я еще не знал, что именно источает этот смрад, пока не распахнул дверь своей спальни.

Они совокуплялись на моей постели. Дико, по животному быстро, с рычанием, стонами и хлюпаньем. Они даже не услышали звук открываемой двери. Это было самое отвратительное зрелище из всех, что я видел. Но оно совершенно не тронуло моего сердца, всего лишь вызвало приступ смеха, и я расхохотался, глядя на голый зад Рифата, ритмично приподнимающийся над распахнутыми и закинутыми за голову ногами Фатимы, которую он трахал с таким рвением, что кровать ходила под ними ходуном.

От моего хохота она вскрикнула, а мой так называемый друг подскочил, шарахаясь от постели назад, и хотел прикрыть свой вздыбленный член руками…

— Руки опустил. Не то я отстрелю тебе яйца. Голый ты нравишься мне намного больше… и ей. Да, Фатима? Тебе нравится голый Рифат?

Я поиграл с пистолетом, направляя дуло то на голую женушку, то на него. Ошарашенного и какого-то жалкого в этот момент. Кажется, они действительно считали меня мертвым. И даже отмечали это событие в моей постели.

— Он это сделал насильно… Ээээто не я… не я. Он ворвался ко мне в комнату и… насильно. Он убийца. Угрожал мне. Ножом. Клянусь, Аднан.

Я поморщился… Знакомая песня до оскомины на зубах. Знакомая и осточертевшая за все эти годы.

— Рот закрой и накинь на себя что-то. Мне мерзко на тебя смотреть.

Повернулся к Рифату и засмеялся громче, когда увидел, как опало его достоинство и как он оглядывается по сторонам в поисках то ли одежды, то ли оружия. Что-то мерзко сковырнуло внутри и засаднило, а ведь я эту мразь считал своим другом…

— Ну вот теперь мы точно знаем, кто носил тебе еду, да, брат? Знаем, кого именно ты трахал в своем сарайчике.

— Твою суку белобрысую трахал.

— Скорее, представлял. Правда? Какая у тебя ужасная карма, Фатима. Каждый, кто тебя имеет, представляет на твоем месте другую.

Рифат смотрел на меня с нескрываемой ненавистью и молчал.

— Сейчас мне не нужны ответы на мои вопросы. Я задам их потом. Когда у меня будет время отрезать от тебя и от нее куски кожи и вскрывать вам брюшину, чтобы наматывать кишки на раскаленные щипцы.

— Нееет, — Фатима, широко распахнув глаза, бросилась на колени и поползла ко мне… — нееет. Это не так. Я не носила. Меня заставили. Рамиль заставил. Сказал, если не соглашусь, меня будет ждать участь Заремы. Ты… ты был занят своей шармутой…

Я не дал ей договорить и ударил наотмашь так, что из носа потекла кровь, и она отлетела назад.

— Не смей произносить это слово по отношению к НЕЙ. Не смей даже думать о ней и марать ее даже своими мыслями.

— Как скажешь, Господин, как скажешь. Я на все готова… я буду ползать у твоих ног и целовать твои следы, только пощади.

Она вызывала у меня непреодолимое чувство гадливости, как слизняк, на который мерзко даже наступить, но еще больше гадливости во мне вызывал он. Бывший друг. Тот, с кем я делил кусок хлеба и раны на двоих. Тот, кому доверял свою спину и самое дорогое, что у меня есть.

Я обошел его со всех сторон и остановился напротив. Но в этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась служанка и громко крикнула.

— Он умирает… Кадир умирает. Врач так и не приехал. Все собрались у его покоев. О, Аллах.

При виде меня ее глаза широко распахнулись, и она прижала ладонь ко рту. Я не успел даже отреагировать, как почувствовал удар по руке, и пистолет отлетел куда-то в сторону. Рифат набросился на меня диким зверем. Но я был слишком зол, слишком взбудоражен и ослеплен яростью и ненавистью, что сам не понял, как выхватил кинжал и вогнал ему в бок. Молниеносно быстро. Так быстро, что этого не понял даже он, пока не рухнул на колени, глядя расширенными от ужаса глазами на рукоять, торчащую из собственного бока. А я обернулся к служанке.

— Где мой отец?

— Таам… у себя…

Я выскочил из спальни и бросился по ступеням вниз, сломя голову, с окровавленными руками и бешено бьющимся сердцем в груди. Выскочившему мне навстречу начальнику охраны я дал распоряжение взять под стражу Рифата и Фатиму и закрыть в подвале.






* * *


Они все собрались у его постели, как вороны возле добычи, готовые выклевать ей глаза и поживиться ее плотью, едва она перестанет представлять опасность.

Когда я растолкал их в стороны и бросился к отцу, то от пережитого шока при виде меня их всех парализовало. Особенно старую Фатиму, ее желтое лицо перекосилось так, что казалось вот-вот облезет с костей дряблая кожа.

— Где врач? Почему до сих пор нет врача?

— Он в дороге, — ответил кто-то, пока я осматривал лицо отца и прощупывал его пульс. Как же он похудел за это время, осунулся, постарел. Словно все годы разом обрушились на его тело и отобрали все силы. Его волосы стали белоснежными, а глаза ввалились в глубокие ямы. Я схватил его за руку и поднес ее к губам.

— Папа, — тихо позвал его по-русски, как когда-то в детстве, — ты меня слышишь? Это я.

Холодные, истонченные пальцы слегка пошевелились, но отец глаза так и не открыл. Он лишь выгнулся и застонал от боли, закашлялся, и на губах появилась кровавая пена. Я обернулся к женщинам и обвел их яростным взглядом.

— Откуда едет ваш врач? Кого вы вызвали?

— Твой отец умирает, Аднан. Встреть его смерть с достоинством, не вызывая шарлатанов, которые продлят его агонию.

Сказала Фатима и сложила руки на груди.

— Это не тебе решать, — прорычал я и повернулся к поверенному отца, он стоял у постели бледный, с испариной на лбу и не сводил глаз с Кадира.

— Когда вызвали врача?

— Больше часа назад, — ответил он и даже не поднял на меня взгляд.

Твариии. Больше часа назад. Ложь. Никто и никого не вызывал. Старая сука хочет его смерти. Она все затеяла.

— Какого врача вызвали? А, Фатима, кого ты вызвала спасать своего любимого мужа?

Она вздернула подбородок, всем своим видом показывая, что говорить со мной не собирается.

— Госпожа, там… там какая-то старая оборванка под воротами, говорит, что ее здесь ждут, и требует, чтоб ее впустили. Джабира ее звать.

Фатима вскинулась вся, побледнела, даже руки на груди дернулись.

— В шею гони, собак на нее спусти. Чтоб за порог не переступала.

Я прошел быстрым шагом вперед и схватил слугу за шкирку, приподнимая над полом.

— Сюда веди.

Тот оглянулся на Фатиму, но я силой его тряхнул.

— Сюда веди, я сказал. Немедленно.

— Это неслыханная дерзость и наглость. Джабира. Старая ведьма-убийца. Как ты смеешь впускать ее в наш дом?

Я обернулся к первой жене своего отца, с трудом сдерживая желание переломать ее дряблую шею.

— Так же, как ты посмела отпустить предателя и поселить в моих покоях. Но мы обсудим это позже.

Когда Джабира вошла в покои моего отца, все тут же расступились, рассыпались в разные стороны, как от прокаженной, пропуская ее вперед. Она едва заметно усмехнулась уголком тонкого рта, увидев суеверный ужас на их лицах и в их глазах.

Едва ведьма поравнялась со мной и встретилась взглядом, тут же предупредила мой вопрос:

— Вылетела час назад. Все в порядке. — сердце пропустило один удар, и вся кровь отхлынула куда-то вниз, замораживая все тело уже привычным болезненным холодом, так, словно я это расстояние ощутил каждым нервом в своем теле. — А теперь пусть все уйдут. Оставьте меня с ним наедине, и пусть никто не мешает. Я скажу, когда можно будет войти.





* * *


Ожидание длилось долго, и мне казалось, я стер подошву своей обуви вместе с коврами в коридоре, пока двери не распахнулись, и я не увидел Джабиру на пороге и не бросился ей навстречу, в надежде услышать хорошие новости, но она эту надежду убила одним только взглядом.

— Он умирает. Ему остались считаные часы, а то и минуты. Я привела его в чувство и облегчила его мучительную боль. Он хочет видеть тебя. — и обвела взглядом стоящих позади женщин. — Позже он попрощается с остальными. Пусть все соберутся, как можно быстрее. Он просил прийти всех его сыновей.